Чтение онлайн

Учитель прервал поглощение лечо и даже отложил вилку.

— Ешь, папа, — мягко сказала Мария, — лечо остынет.

— И что же? — спросил учитель, не прикасаясь к еде.

— Собственно говоря, он меня выставил.

— Что значит «собственно говоря»? Выставил или не выставил?

— Когда ему надоел разговор, он любезно сказал «до свиданья»!

Учитель снова принялся за еду.

— Больше он ничего на сказал? — спросил он.

— Сказал, что благодарит. Но от приглашения отказался. И еще сказал, что мы ничем ему не обязаны и что если бы Эндре вынесли смертный приговор, он и в этом случае ничего бы решительно для него не сделал.

— Ты сказала, что мы не из-за этого?

— Я сообщила ему наше мнение об Эндре…

— Ему до этого нет никакого дела, — сказал учитель, хмуря лоб и макая хлеб в лечо.

— Мне хотелось, чтобы он пришел к нам. В июне ты ведь Тоже сказал ему, что мы Эндре не…

— Это совсем другое дело, — быстро проговорил учитель, — тогда жизнь Эндре…

— А теперь его жизнь!

— Да-а.

Учитель пристально смотрел на дочь. Она покраснела.

— Что еще? — спросил он.

— Я сказала ему, что я социалистка.

— Он тебя высмеял, да?

Мария утвердительно кивнула головой.

— Почти, — сказала она.

— Ничего не поделаешь, — пожал плечами учитель. — Его жизнь действительно в опасности.

Он закурил трубку.

— Я остался голодным… собственно говоря! — мрачно изрек он и засмеялся. Дочь тоже засмеялась. — Что он за человек? — спросил учитель.

— Он высокомерен, — ответила Мария. — По-моему, он прав. Он считает нас буржуа.

— Так… А кто же мы?

— Мы близорукие! — ответила Мария.

Учитель был озадачен. Отец и дочь смотрели друг на друга через толстые стекла очков.

— Что было сегодня? — спросила Мария. — Ты был в школе?

Учитель сперва пожал плечами, потом не спеша стал рассказывать о том, что ему в этот день довелось увидеть в городе. На улицах стрельба, некоторых людей преследуют…

— Я видел двоих рабочих, — говорил он, — полуобнаженных, в разорванных брюках, с руками, связанными веревкой. Средь бела дня по проспекту Арпада их конвоировали четверо полицейских! Его высокопреподобие Слани как раз выходил из магазина, он расплылся в улыбке, заметив их, и тут же отвернулся.

— А ты смотрел, — глухо промолвила Мария.

— Что же мне оставалось делать?

Воцарилось молчание.

— Жестокость господствующих классов… — начала Мария.

Учитель безнадежно махнул рукой.

— Человечество! — воскликнул он. — Между преследователями и преследуемыми невелика разница. Кто бы ни взял верх, всяк по-своему жесток.

— Вздор! — негромко возразила Мария, но глаза ее при этом сверкали. — Буржуазная легенда о кровожадной самозащите.

— Не дерзи! — сказал учитель. — Если ты не уважаешь мой возраст, — продолжал он с улыбкой, — то по крайней мере помни, что я твой отец…

— И что мой отец имеет, разумеется, большее право на дерзость? — отозвалась Мария.

Учитель озадаченно хмыкнул и поднял глаза.

— После красного террора, по всей вероятности, наступит белый. Кстати, в этой связи обращаю твое внимание на некое библейское изречение: поднявший меч от меча и погибнет.

— Ты в это веришь? — спросила Мария.

— Видишь ли… — осторожно начал учитель.

— От чего скончался император Август?

— От старческой немочи, — холодно ответил он и поспешно добавил — Ну ладно.

— А Иисус?

— Кто его знает. Латинские историки не…

— Одним словом, если придерживаться твоей точки зрения, то Иисус, поменявшись одеждой с римским солдатом, колол бы его копьем в то время, когда тот тащил его крест.

— Как может современный социалист делать ссылку на Иисуса! — возразил учитель. — Это я весьма и весьма не одобряю! Человечество, кстати, состоит не из иисусов, а скорее из римских легионеров. Насилие одинаково огрубляет каждого.

— Как моралист может быть таким толстым? — вызывающе спросила Мария.

— Я люблю лечо! Во мне много от римского солдата, поэтому я люблю лечо, особенно с теми чудесными колбасками, какие бывали в мирные времена! — заключил учитель, прищелкнув языком.

— Послушай, папа, а ты не думал о том, что если смутное время продержится, скажем, несколько тысяч лет, то, когда притесненные захотят изменить свою судьбу, вопреки их благим намерениям может случиться…

— Да, я думал, — перебил ее учитель. — Поэтому я не делаю ставки ни на Рохачека, ни на преподобного Слани, ни на графа Бетлена! Хотя сейчас их время…

— А на твоего младшего брата? — спросила Мария.

Учитель пожал плечами.

— В сущности… на него тоже нет, — сказал он как-то неопределенно.

— В сущности! — иронически повторила Мария. — Отвечай прямо: да или нет?

— Нет!.. Пожалуй… мы пали так низко, что не можем вынести ни наших пороков, ни средств избавления от них. Как говорится: nec vitia nostra, nec remedia pati possumus.

— Это какой античный кретин изрек? — спросила Мария.

— Тит Ливий, — ответил учитель и, прищурившись, смотрел на дочь, обрадованный тем, что ему удалось вызвать у нее досаду.

— Это такая же истина, как и патриотические гуси Капитолия, да? Или божественное происхождение Ромула.

— Ну-ну…

— Выбирай, папа, — насмешливо предложила Мария, — между горьким слабительным и заворотом кишок!

— Черти пускай выбирают! У тебя на редкость изящные сравнения.

— Ливий, по всей вероятности, выбрал бы заворот кишок. Ведь тот, кто уклоняется от выбора, тот сам, должно быть, держится за существующие порядки…

— Давай ложиться спать, — сказал учитель. — Ты что же устраиваешь мне экзамен? Анатомия — это одна из самых дурно пахнущих наук. И ты знаешь, что я не люблю ее. Язык у тебя подвешен неплохо, — добавил он затем, — но сколько из-за этого беспокойства! Ум и близорукость ты унаследовала от меня, но вкусы и логику, наверно, от покойного деда. Кстати, тебе весьма повредили твои самоуверенные естественные науки.

— Естествознание и Спенсер…

— Мне было бы куда приятней, если бы ты занялась философией! — прервал ее учитель. — Ибо истинный философ пренебрегает заворотом кишок! Ты ведь знаешь, что меня тошнит от одного запаха карболки. А если бы мне пришлось выбирать между господом богом и Гербертом Спенсером, кому из них доверить сотворение мира ведь и тот и другой основывались на естественной науке, — я предпочел бы Иегову; он менее суров. Он всего лишь до седьмого колена…

— Ты очень голоден? — спросила Мария. — Раз уж ты заговорил о боге…