Позорный столб (Белый август)Роман
Шрифт:
И вот сейчас, наконец-то, он стоял на террасе дебаркадера перед верховным главнокомандующим с дурными вестями, которые злой рок предназначил принести именно ему. Хорти, Шоош и Бернатский, озабоченные, тихо совещались; Пронаи, который был выше Маршалко на добрых полторы головы, положил на плечо юного прапорщика руку.
— Прошляпили Будапешт! — повторил он. — Ты устал, сынок?
Прапорщик стоял по стойке «смирно».
— Имею честь доложить — нет! — ответил он.
— Правильно, — сказал Пронаи и медленно сжал пальцы в кулак, словно душил кого-то. — На рассвете мы выступаем. Завтра начнется… — Глаза его сверкнули.
Наверху, на террасе дебаркадера, играли цыгане; проникновенным голосом пел Йожи Хан.
Что-то ударилось об угол плота и там застряло; первым обратил на это внимание адъютант, но тут подошли Хорти и генералы, быть может они желали задать еще какой-либо вопрос курьеру.
— Что это? — спросил Хорти.
Он показал рукой на угол плота, до которого достигал световой белый круг ацетиленовой лампы.
— Должно быть, труп, — спокойно отозвался генерал Бернатский.
Это действительно был труп. Зацепившись за угол плота, покачивался на воде этот незваный пришелец с почерневшим лицом и скрюченными руками. Прапорщик Маршалко прислонился к барьеру, его тошнило. Он собрал все силы, чтобы удержать рвоту, и вытянулся перед командующим в струнку. Адъютант наклонился к воде.
— Да это редактор! — сказал он тихо.
Бернатский пожал плечами и указал на весло, лежавшее рядом с перевернутой лодкой. Хорти вполголоса разговаривал с Шоошем. Наконец адъютант сообразил, что надо делать, поднял весло и ткнул им в труп, зацепившийся за угол плота. Труп вновь заколыхался на воде и, подхваченный течением, не спеша выскользнул из светового круга ацетиленовой лампы.
В этот момент сверху спустился Бак; он бросил на воду мимолетный взгляд и склонился в глубоком поклоне перед Хорти и его генералами; на лице его не дрогнул ни один мускул, ибо увидел он только весло, которое держал в руках адъютант; затем его высокий силуэт в элегантном смокинге исчез из светового круга лампы и растворился в глубоком мраке сегедской ночи.
Цыгане на верхней террасе играли вошедшую в Сегеде в моду песню: «Если Миклош Хорти сядет на коня…»
Глава восьмая
— Тпру! — крикнул возчик Андриш.
Он дернул вожжи, и лошади стали. На грузовой подводе, которая в девять часов утра 5 августа 1919 года вынуждена была остановиться на площади Барошш, среди ящиков, наряженный в фартук грузчика и испачканную мукой наполеоновскую шляпу, сидел ехавший из В. Ференц Эгето.
— Черт! — выругался возчик.
С площади на проспект Тёкёль свернула большая процессия, и в это же время с улицы Вершень вышла другая процессия: обе процессии едва не столкнулись. Одна, в которой руки людей не были связаны, шла под конвоем румынских солдат, державших винтовки с примкнутыми штыками наперевес; другую, где руки мужчин и женщин были стянуты ремнями, а лица пестрели от кровоподтеков, вооруженные винтовками венгерские полицейские профсоюзного правительства в синих мундирах вели в полицейский участок на улице Мошоньи.
Обе процессии остановились. Полицейские и румыны смотрели друг на друга. Одна из арестованных женщин тихо всхлипывала. Румынский фельдфебель поднял камышовую трость. Тогда полицейские со свойственной венграм предупредительностью уступили дорогу процессии, конвоируемой румынами, и она прошла в непосредственной близости от грузовой подводы. Один из арестованных, худенький человечек с подбитым, окровавленным глазом, посмотрел на пристроившегося среди ящиков Эгето, затем его взгляд равнодушно скользнул дальше — возможно, он не узнал его. Эгето, сжав губы, не проронил ни звука, но его смущенный взгляд был прикован к худенькому человечку. Потом худого маленького метранпажа из типографии Легради — ведь это был он! — который еще в воскресенье в Доме профсоюза печатников на площади Гутенберга ратовал за сплочение центристских сил, румыны погнали дальше. Полицейские тоже повели своих арестованных со связанными руками, среди которых горько рыдала женщина с седеющими волосами. Подвода могла теперь продолжать путь.
То был предпоследний день господства профсоюзного правительства. Напряжение неуклонно росло. Антинародные силы готовились к решительному выступлению.
Историческая обстановка этого дня сводилась к следующему. На стенах будапештских домов, напечатанный на трех языках — румынском, немецком и венгерском, — коробился приказ главнокомандующего румынской армии Мардареску. Он гласил: румынская армия не потерпит даже духа большевизма. В то же время посланник в Вене Вилмош Бём по указанию профсоюзного правительства заверил английского представителя Каннингэма, итальянского представителя герцога Боргезе и французского представителя Аллизе в том, что «правительство прекратило политические преследования, освободило политических заключенных, встало на платформу демократии и демократических свобод, запретило большевистскую пропаганду и… прекратило все официальные контакты с нынешним русским правительством».
Министр внутренних дел Карой Пейер вел переговоры с экспертами по избирательному праву. Сотни и сотни людей бросали в тюрьмы. Для этого восстановленной венгерской государственной полиции пришли на помощь съехавшиеся из провинций и пока что находившиеся не у дел полицейские агенты, повсеместно создающиеся офицерские банды и крайне реакционные группы террористов. Обособленно действовали румынские комендатуры.
Все это было лишь началом разнузданного террора. Следует, однако, признать, что профсоюзное правительство не всякое лишение свободы, не всякий обыск в доме и не всякое физическое насилие одобряло в равной мере.
Скажем, осмотрительный министр по делам национальных меньшинств Дёзё Кналлер, без всякого сомнения, не был осведомлен о том, что, приняв дружеское приглашение полицейского офицера, в эти дни уже начал наносить ночные визиты в городское управление полиции — просто ради забавы — небезызвестный Лаци Ронаи, будапештский франт, обладавший недюжинной силой, в программу которого входил уникальный трюк, заключавшийся в том, что он одним махом отрывал любое человеческое ухо, какой бы толщины оно не было! Совершенно естественно, что вполне сведущий в истории рабочего движения министр внутренних дел из социал-демократов не мог бы одобрить приказ, состряпанный невежественным начальником полицейского участка второго района о поимке преступника по имени Карл Маркс! Далее, ни в архивах, ни в прессе тех времен не найдено никаких следов, будто бы правительство высказалось или выдало письменное распоряжение о немедленном аресте и жестоком избиении по политическим мотивам служителей синагог, людей в лилово-красных галстуках, прохаживающихся по улицам, миролюбивых профсоюзных инкассаторов, перечащих своим хозяевам приказчиков и прижимистых посетителей публичных домов. Факт, не требующий доказательств: профсоюзное правительство не выдавало подобного распоряжения ни полиции, ни кому иному!
Подняли мышиную возню и сочинители анонимных эпистол; наряду со стихами ирредентистского содержания излюбленным литературным жанром целой эпохи стали анонимные письма. При некотором стимулировании властей всякий сброд из числа обывателей и люмпен-пролетариев особенно пристрастился к тому, чтобы в случае любовной тоски, неуплаты долга, кабацкой ссоры, проигрыша в карты и т. д. и т. п. тотчас же схватиться за перо и излить свои личные антипатии в неподписанных письмах в полицию, принявших форму политических обвинений, предложений о заключении в тюрьму неугодного сочинителю лица, названного по имени и с указанием его точного адреса, или даже скромного намека на то, что оное лицо заслуживает смертной казни. На венгерской почте началась эпоха «Отправитель — патриот X. Y.».
Опомнившиеся домовладельцы тут же приняли меры и выгнали вон неугодных им дворников; удержавшиеся старшие дворники и богомольные дворничихи, с часу на час проникавшиеся все большим и большим контрреволюционным остервенением, превратились в будапештских доходных домах во всемогущих вершителей человеческих судеб. Служанки из многих квартир трепетали от страха и, выколачивая ковры, то и дело бросали испуганные взгляды на логова властительных дворников.
Не имеется никаких веских исторических фактов, свидетельствующих о том, что профсоюзное правительство или, скажем, изысканный министр иностранных дел Петер Агоштон прямо одобрили бы подобную деятельность! Но разве это главное!