Чтение онлайн

— А ваш шеф? — напрямик осведомился Хорти.

На этот вопрос полковник не ответил вовсе и, взяв Хорти под руку, с доверительной улыбкой заговорил об интересной партии в бридж, состоявшейся накануне вечером.

— Мой отец был тоже блестящим игроком в бридж! — сказал он, глядя в упор на Хорти.

Контр-адмирал прекрасно знал, что отец полковника В. был один из пресловутых французских генералов, сыгравших значительную роль в 1871 году при потоплении в крови Парижской коммуны.

— Он ловко торговал в игре! — присовокупил полковник В.

Два высокопоставленных офицера обменялись рукопожатием. Зато в душе Хорти оставались известные опасения относительно венгерских политиков. «Здесь сидит эта свинья, этот стряпчий Варяши! Если он натравит на нас какого-нибудь горластого французского парламентария (у него якобы есть друзья во французском парламенте!), если он донесет… Самое лучшее — это повесить его с Абрахамом вместе!» — с тоской думал Хорти и горько улыбался, чувствуя свое бессилие.

— Вздернуть бы не мешало! — сказал Бернатский.

Хорти в изумлении уставился на него.

«Что за черт, — подумал он, — этот человек угадывает мысли».

— Я говорил вслух? — спросил он затем.

Бернатский лишь усмехнулся.

— Да, — опять не разобрав, в чем дело, ввязался в разговор Келемен, — неплохо бы сказать речь.

Он скромно ждал и надеялся, что его об этом попросят. Он уже сочинил первую фразу: «На небосводе нашей отчизны бодрствуют мрачные тучи…» Нет, слово «бодрствуют» здесь неуместно. Темнеют? Тоже нехорошо. Просто нависли! Нет, это немного тривиально.

Тем временем со стаканом в руке поднялся сам Хорти. Келемен не мог скрыть своего разочарования. Это было из ряда вон выходящее событие, ибо контр-адмирал не любил ораторствовать, да еще на венгерском языке; он часто спотыкался, не находил нужных выражений, голос его звучал жестко, акцент был чужеземный — будучи военным моряком, он три десятка лет провел вдали от Венгрии и, стоя на капитанском мостике различных кораблей, приобрел навык, несколько односторонний, который главным образом был ограничен выражениями такого рода: «Полный вперед!», «Полрумба влево!», «Скорость полтора узла!», «Стоп!», «Прицел семьдесят три!» и т. д. И все это исключительно на немецком языке. Хорти был честолюбив и не обольщался мыслью, что обладает каким-либо ораторским даром. Тем не менее сейчас он поднялся со стаканом в руке. Он откашлялся.

— Друзья по оружию! — начал он. — Братья мадьяры! — Он покосился на Бака. — Почтенные господа!

За столом царила глубокая тишина. Издалека, с террасы отеля «Кашш», просачивался слабый звук пиликающей скрипки и доносился монотонный лепет реки.

— В тяжкие времена, — заговорил приподнятым тоном Хорти, — подвергшись ударам неверной судьбы, оказавшись в горьком изгнании, мы вновь взяли в руки знамя цветов нашей нации, с тем чтобы повести нашу родину к победе над большевиками, угрожающими ей уничтожением, и восстановить национальное единство на здоровой основе! Наша борьба была нелегка, но я уповал на господа бога, и он помог нашему правому делу.

Хорти выдержал небольшую паузу. За столом, заваленным остатками сыра, офицеры сидели, затаив дыхание и не отрывая глаз от своего главнокомандующего; с плеском струилась темная Тиса, вдалеке пиликала скрипка.

— Me-erde! — хрипло выругался кто-то по-французски в зарослях прибрежной левады, и вслед за этим словно бы заплакала женщина. Хорти продолжал речь:

— Я верил в вашу стальную волю, в ваш самоотверженный патриотизм, в вашу испытанную храбрость и ловкость и в то, что ваши спаянность и упорство принесут родине освобождение и спасение. Ведь вы не забыли, что последняя и твердая надежда тысячелетней нации, ее стон, ее молитва — это вы. Но если надо, то вы и разящий меч. Я обращаюсь к богу и прошу его ниспослать благодать на великое предприятие нашего высокочтимого Пала Пронаи, и, исполненный горячей надежды, я вместе с вами берусь за наше общее дело. Виват!

Он поднял бокал. Пронаи встал, все вскочили с мест с бокалами в руках, Хорти и Пронаи чокнулись, все опорожнили свои бокалы, даже владелец мельниц; минуту раздавался лишь булькающий звук, затем Хорти перегнулся через стол, обнял двухметрового гусарского капитана и облобызал его в обе щеки. Пронаи прослезился. Раздались возгласы:

— Да здравствует Хорти! Да здравствует Пронаи!

Офицеры в экстазе восторженно обнимались, даже вечно молодого графа Аладара Зичи заключил в объятия его сосед; лишь один Бак, хоть он и был офицером запаса, стоял в одиночестве с выражением смертельной обиды на лице. Затем все уселись и обратили взгляды на Пронаи. Пронаи почесывал затылок, и лицо его было красным — ни за какие блага в мире он нигде бы не выступил с речью, но сейчас уклониться было нельзя. Он встал.

— Так вот, — изрек он, дважды кашлянул и глубоко задумался. — Так вот, всем нам хорошо известно, что судно государства пляшет на острие меча!

Этот ораторский прием, со счастливым наитием объединяющий морские и сухопутные элементы, он слышал еще в июле от друга своего, бывшего статс-секретаря военного министерства Дюлы Гёмбёша, которому, как человеку, прослывшему ярым германофилом, пришлось по желанию французов на этих днях покинуть Сегед; словом, Пронаи еще в июле услыхал это выражение на каком-то сборище комитета Всевенгерского союза вооруженных сил, и оно привлекло его своей воинственной образностью; он отлично запомнил его и тогда же решил, что непременно использует, как только представится случай.

— Одним словом, — продолжал он, — так обстоят дела, друзья мои!

Он дважды кашлянул, затем вполне обстоятельно объяснил, что он-де, безусловно, не оратор и почему он не оратор. Ораторское искусство в сущности является, по его мнению, каким-то еврейским искусством. Он же стоит здесь как истинный венгр и офицер, а не как какой-нибудь крючкотвор, не какой-нибудь жалкий стряпчий.

Умный генерал Бернатский смотрел на Пронаи с неуловимой иронией.

— Браво! — раздался чей-то голос.

Пронаи с укоризной взглянул' в ту сторону. Одним словом, он не стряпчий, он просто патриот. Больше ему сказать нечего, кроме того, что настала пора свернуть дрожащие гусиные шеи международным канальям!

И он своей мощной дланью изобразил, как следует понимать его слова, причем Бак невольно втянул голову в плечи. В заключение Пронаи объявил, что просит господа бога благословить… — он обвел рукой стол, заваленный остатками французского сыра, — главным образом родину и их любимого главнокомандующего — его превосходительство господина контр-адмирала надьбаньского Миклоша Хорти! С этими словами он выпил и сел на место.

Раздался гром рукоплесканий, Хорти и Пронаи пожали друг другу руки.

— Могучий человечище! — обратился генерал Бернатский к отцу Задравецу и с признательностью посмотрел в сторону Пронаи. Затем, словно бы в оправдание, добавил: — Бесстрашный солдат!

Цыгане заиграли «Опали серебристые листья осины», а Келемен и отец Задравец тем временем откашлялись. Когда прозвучали последние такты, оба вдруг поднялись.

— Pardon, — сказал бойкий отец Задравец и тут же заговорил возвышенным, драматическим тоном. — Христиане, сиречь венгры! Сейчас черная ночь, но над нашей древней прекрасной отчизной занимается заря, наступает рассвет венгерской нации! Под венгерской землей, обильно политой кровью, нам рукоплещут костлявыми дланями великие предки из династии Арпадов, Хуняди и Ракоци. Регент-правитель Янош Хуняди во время богослужения перед началом битвы под Нандорфехерваром…