Чтение онлайн

Зингер выпил.

— Господин редактор! — воскликнул он с идиотской ухмылкой и ударил себя в грудь. — Маэстро! Как поэт и человек, по природе своей склонный к беспечной жизни богемы…

Он умолк. А Дубак все так же сидел, согнувшись в три погибели.

— Значит, как его… — старалась поддержать разговор старуха.

— Единоверец! — вскричал Зингер и хватил по столу кулаком. — Ответчик во многих тяжбах! Вонючий иудей! Сынок мой Бела! Буржуй! — Выкрикивая очередные слова, он колотил по столу кулаком, и глаза его дико вращались. — Кандидат в женихи! Покупатель! Продавец! Сочинитель любовных писем! Пленный! Супругом я никогда не был и товарищем по работе тоже. Папой, насколько мне известно, меня никто еще не называл! Я адресат, которому посылают множество писем! Боже праведный, да кто же я в самом деле? Скажите хоть вы, сударыня! — взмолился он с неподдельным отчаянием.

— Верно, — глубокомысленно изрекла старуха.

Вдруг сделалось тихо, лишь раздавалось сопение Зингера, вызванное перегрузкой мозгового аппарата.

Старуха повернулась к сыну.

— Может, ты бы прилег? — с надеждой в голосе сказала она.

Дубак отмахнулся.

— Ты ведь был капралом, — сказал он тихо Зингеру, — только тебя разжаловали.

— Да, — отозвался Зингер и погрузился в забытье.

В это время в комнату вошел Лайош Дубак младший. Лайош Дубак старший заулыбался, вскочил со стула и поцеловал сына.

— Наконец-то! — вырвалось у старухи, словно камень свалился с ее души.

— Ох, как от тебя пахнет водкой, папа, — заметил мальчик.

Он покосился на пса, на Зингера, на флягу со сливянкой. Толстенький Зингер поднялся из-за стола.

— Привет, — сказал он. — Твой отец, ох, и много рассказывал о тебе, когда мы с ним томились у итальянцев. Теперь мы станем с тобой добрыми друзьями, не правда ли? Меня зовут Бела Зингер, а это мой однозубый пес. Будь добр, называй его Доди.

Мальчуган с недоверием протянул руку этому пьяному, глупо ухмыляющемуся дяденьке в солдатской одежде. Жирный пес вилял хвостом.

— Что у тебя под мышкой, Лайчи? — спросила старуха. — Что за хлеб?

— Ржаной хлебец, — ответил мальчик. — Мы стояли у отеля «Хунгария», смотрели на машины и на румын. Много было офицеров, а лошади у них какие! Тогда подошел к нам солдат, дал мне этот хлебец и как закричит: «Убирайтесь к чертям, вонючие венгры!»

Просторная терраса, расположенная на крыше покачивающегося на воде дебаркадера, принадлежащего яхт-клубу, сияла, опоясанная венком из цветных лампионов. По углам плоской крыши на деревянных бастионах налетавший с Тисы легкий ночной ветерок развевал праздничные знамена. Их было четыре. Тяжелый, шитый золотом стяг с изображением девы Марии, взятый из алшоварошского храма, вручил белой армии настоятель монастыря францисканцев отец Иштван Задравец. Украшенный короной святого Иштвана и государственным гербом национальный трехцветный флаг пожертвовала восприемница знамени, супруга бывшего министра внутренних дел помещика Белы Келемена. Третье знамя было Сегедского яхт-клуба, принимавшего гостей; на четвертом красовался фамильный герб бывшего императорского и королевского контр-адмирала Миклоша Хорти, верховного главнокомандующего сформированной в Сегеде так называемой «Национальной армии».

На верхней террасе шла подготовка к банкету. Официанты накрывали камковыми скатертями длинный стол, имеющий форму подковы. Пламя тонких свечей, вставленных в цветные лампионы, колебалось от слабого ветра. Тяжелый, шитый золотом стяг с изображением девы Марии распространял терпкий кадильный запах.

Кроме этого благоухания, ночь на Тисе пронизывал соблазнительный аромат говяжьего рагу и жареной колбасы; в кухне на огромных противнях шипели всевозможные колбасы, готовящиеся для пиршества, устраиваемого по поводу убоя свиньи, хотя время было летнее. Семь оркестрантов-цыган по приказу адъютанта военного министра задолго до начала торжеств внизу, в баре яхт-клуба, молниеносно проглотили скромный ужин, состоявший из говяжьего рагу и галушек, чтобы быть наготове и в любой момент занять места у входа на террасу.

Только кларнетист, страдавший несварением желудка, пригорюнившись, съел рагу из легких с лимоном.

Верхняя терраса была еще пуста, лишь двое господ (один — наблюдавший за сервировкой стола, второй — устроитель банкета) сидели в углу под стягом девы Марии, овеваемые благоуханием ладана и ливерных колбас; первый был адъютант военного министра, второй — саженного роста квестор яхт-клуба. Они пили французский коньяк и обсуждали последнюю прискорбную новость о зверском истреблении тринадцати невинных будапештских священников.

Цыгане, получив на брата по изрядной порции вина с сельтерской, уселись на террасе и принялись ковырять в зубах, извлекая из них остатки галушек. Покончив с этим делом, они стали наигрывать заунывные патриотические мелодии согласно приказу обоих господ, скорбящих об истреблении священников. Внизу, у деревянного моста, ведущего к дебаркадеру, стояла вооруженная охрана в головных уборах, украшенных журавлиным пером. Солдаты стояли в струнку, откинув винтовки в сторону на вытянутой руке. Кроме главнокомандующего с его лейб-гвардейцами, исключительно офицерами, здесь ожидали премьер-министра сегедского правительства, военного министра, отца Задравеца, бегаварского Берната Бака — офицера запаса и владельца паровых мельниц в Сегеде и многочисленную знать. На берегу в искрящемся лампионами сумраке собрались кухарки, велосипедисты, вышедшие подышать свежим воздухом мелкие торговцы и свободные от службы городские таможенники; они разглядывали желтые, синие и розовые лампионы — красных, разумеется, не было — и слушали зажигательную патриотическую мелодию, сочиненную благодаря стараниям супруги начальника управления учебного округа Белы Шака. Время от времени часовые бесцеремонно прогоняли их.

— На Сатьмаз идут, потому такой сильный запах рагу! — высказала предположение какая-то толстая кухарка.

На берегу гремела музыка. Издалека, из сада отеля «Кашш», доносилось пение скрипки — там спаги в белых шальварах и красных кушаках пили под звуки боевой марокканской песни, которая, без сомнения, была обязана своим появлением стараниям супруги начальника учебного департамента Марокко и которую также исполнял сегедский цыганский оркестр.

В эти месяцы в городе Сегеде тридцать семь цыганских оркестров играли для сотен французских и венгерских офицеров в отелях «Кашш», «Тиса», «Ройяль», в трактире вдовы Онозо, в Гаагском кабачке, в алшоварошских ресторанах Скифского тайного общества отца Задравеца, на собраниях Кровного союза двойного креста, продолжавшихся до рассвета, в кухмистерских на проспекте Болдогассонь, а днем даже в кондитерской Шухайда.

В тех же злачных местах сделалась чрезвычайно модной игра в бридж, а на Тисе вошла в моду гребля. Светское общество контрреволюции — офицеры, профессиональные политики, сливки городской буржуазии, скучающие красавицы — все они в предвечерние часы азартно сражались за карточными столами. Кроме холлов отелей и кафе, игра велась также в частных квартирах, как, например, в гостеприимных апартаментах Белы Келемена, бывшего министра внутренних дел, у бывшего лугошского генерал-губернатора, в обставленных в стиле ампир залах офицера запаса, богача Берната Бака, в семействе барона Белы Таллиана, в салонах зажиточных сегедских семейств на проспекте Петёфи, в семействе графа Дюлы Баттяни, в кают-компании простаивающего у причала парохода «Геркулес» и во множестве других мест. Офицеры, одержимые свирепым контрреволюционным зудом, время от времени спускавшие по Тисе чей-либо оплетенный проволокой труп, один за другим освоили эту игру английского происхождения, страстным поклонником которой был контр-адмирал Хорти; в те времена ежедневная английская газета «Дейли мейл» величала его «венгерский Колчак».

Несколько раз его навещали штаб-офицеры французской армии, и даже американский капитан Лукас, впервые производивший смотр белой армии, сыграл с ним партию в бридж, а пресловутую игру Хорти с полковником Ронденау, комендантом сегедского моста через Тису, в королевском замке в Будапеште вспоминали еще много лет спустя.

Офицеры штаба французской армии, среди которых было значительное число роялистов и которые несколько свысока поглядывали на венгерских контрреволюционных политиканов, без устали конфликтовавших между собой и постоянно боровшихся с материальными трудностями, в общем не возражали против того, чтобы иметь доступ в какой-либо салон венгерского графа или барона. Они даже охотно ухаживали за дочерьми графа Н., обладательницами лошадиных физиономий. А в июле, когда рабочие Сегеда в знак протеста против насилий, чинимых контрреволюционными элементами, объявили забастовку, наиболее разнузданные из офицеров-спаги, которым наплевать было на рассуждения венгерских радикально настроенных политиканов, приняли участие в избиении людей, прогуливавшихся по бульвару Штефания с красным значком на груди, а также людей с еврейской внешностью, учиненном офицерами Пала Пронаи. Отношение офицеров-спаги в шальварах, пехотинцев в украшенных золотом головных уборах, офицеров генерального штаба с лихо закрученными усами к венгерским господам с моноклями, к кадровым офицерам бывшей австро-венгерской армии, все еще настроенным прогермански, было, естественно, далеко не безукоризненным. Ведь в это время в Сегеде бутылка пива стоила три кроны, литр виноградного вина обходился во столько же, за гаванскую сигару просили одну крону пятьдесят филлеров, офицеры же в офицерских ротах получали тысячу пятьсот крон жалованья в месяц — если вообще они его получали. Находясь в столь стесненных обстоятельствах, они довольствовались скромными рыбными блюдами, подававшимися на ужин в буржуазных семействах. В большинстве своем это были мелкопоместные дворяне, которые, самое большее, умели изъясняться по-немецки. К тому же они были побежденные. Генерал Шарпи, командир 76-й пехотной дивизии, который несколько раз презентовал семейству графа Н. французское шампанское и орхидеи с Ривьеры, отнюдь не одобрял дружеские связи своих офицеров, хотя именно он, а не кто иной в свое время поддержал идею создания венгерской белой армии, разрешил офицерам и унтер-офицерам нашить знаки различия и сформировать роты из кадровых офицеров и ополченцев-резервистов для борьбы с сегедскими рабочими; он снабдил их оружием, чтобы дать им возможность взять штурмом и обезоружить расположенные на площади Марса пехотный, артиллерийский и кавалерийский гарнизоны и бросить неугодных им людей в тюрьму «Чиллаг», место, которое генерал совершенно непостижимым образом считал единственной суверенной венгерской территорией в городе.

В этот вечер 4 августа 1919 года французские оккупационные войска были бдительны, как никогда; о банкете, устраиваемом по поводу убоя свиньи, говорил уже весь город. Все знали, что всевозможные колбасы шипят на противнях во славу офицерской роты Пронаи, что на бастионах реют праздничные стяги ради тех, кто завтра на рассвете двинется по приказу на север. Прямиком на Сатьмаз! Там, согласно сообщениям, после падения Советской республики хозяйничают отдельные самозванцы из бывших военных. Аванпосты сегедского венгерского гарнизона, частично состоявшего из офицерских рот, — вот те, кто завтра двинется на север. Если их вылазка увенчается успехом, то из Сатьмаза они проследуют дальше — до Будапешта!