Чтение онлайн

Сочный баритон отца Задравеца несся над Тисой сквозь темную ночь; со стороны Шандорфалвы надвигались тучи; вспыхивали огоньки сигарет сенегальцев, стоявших в карауле на мосту. Господа в умильной тишине слушали отличавшуюся драматическим пафосом речь отца Задравеца, который был признанным оратором, умел воззвать к чувствам и воображению аудитории, любил неожиданные эффекты, зловещие картины, громоподобное возмущение, растроганный шепот, шипящую насмешку и исторические примеры, почерпнутые из жизни великих мужей нации.

«Он никогда не кончит! — в унынии размышлял Пал Пронаи, который всей душой ненавидел проповеди. — Никогда! Только бы не вынудил давать клятву».

У этого монаха с пламенной душой в те сегедские времена появился безотказный ораторский прием, имевший сногсшибательное действие, — вынуждение к клятве. Как раз после его нашумевшей проповеди на площади Клаузал его и прозвали венгерским Капистраном. Это было еще в июне. Тогда на площади Клаузал с балкона дворца «Карас» под звуки марша Ракоци скупой на слова Дюла Каройи и его кабинет министров представлялись собравшейся толпе, состоявшей главным образом из офицеров, унтер-офицеров, уличных ребятишек и скучающих торговок рыбой. Дюла Каройи, поглаживая бороду, произнес не более пяти фраз; в заключение он сказал: «Возродим нацию», — и этим кончил. Тут к краю каменного балкона подкрался отец Задравец. Его широкая одежда колыхалась от страстной жестикуляции. В противоположность едва слышному выступлению Дюлы Каройи он начал свою речь вдохновенно звенящим голосом с нашествия татар, затем, шумно шмыгнув носом, продолжал: «Мы отдаем землю, политую кровью! Прошлое Венгрии! А ждем возрождения нашей прекрасной родины. Сгущаются сумерки, но над нами занимается заря. Пусть же сумрак окутает недавнее прошлое, пусть займется заря над нашей любимой, безмерно униженной родиной!» Затем от имени собравшейся толпы он обратился к правительству. Что дает правительству и чего требует от него венгерская нация? В конце концов совершенно неожиданно он голосом громовержца воскликнул: «Руку на сердце, национальное правительство Венгрии!»

Министры остолбенели и растерянно поглядывали друг на друга; министр земледелия Янош Кинциг первый положил руку на сердце, за ним, чуть помедлив, то же самое сделали остальные.

— Повторяйте за мной, — бушевал отец Задравец. — Клянусь богом истинных мадьяр, что поведу народы нашей бедной отчизны к счастью!

Эффект речи Задравеца был потрясающий. По свидетельству очевидцев, ресницы у всех увлажнились, офицеры, унтер-офицеры и торговки рыбой обливались слезами, даже циник и масон Варяши с постной физиономией поднял для клятвы руку. Шаму Биедл, председатель местной еврейской общины, хотя он и не входил в состав правительства, тоже дал клятву. Затем военный оркестр сыграл национальную песню и тут же продефилировал торжественным маршем, так как и без того уже опаздывал в театр. То была знаменитая клятва площади Клаузал, после которой офицеры тотчас же отправились на охоту за прохожими, у которых нос казался несколько длинноват, и тут же на улицах избивали их.

С тех пор отец Задравец заставлял клясться многих: членов комитета Всевенгерского союза вооруженных сил, венского антибольшевистского комитета, военную вербовочную комиссию, дам-патронесс Католического общества домохозяек. Следовательно, опасения Пронаи на банкете, устроенном на террасе дебаркадера, никоим образом нельзя было назвать безосновательными.

Но тут вмешалось само провидение! По скрипучей лестнице взбежал какой-то адъютант, остановился на верхней ступеньке как раз напротив гремевшего монаха, которого все до единого, затаив дыхание, слушали в глубокой тишине. Адъютант несколько мгновений колебался, затем направился в сторону разошедшегося оратора; было видно, что он всеми силами старается не привлекать к себе внимания, но шпоры его звякнули раз-другой, и тут же все взоры обратились к нему, сорок пар глаз следовали за каждым его шагом. Отец Задравец прервал речь, мрачно скрестил на груди руки и, сдвинув брови, смотрел на приближающегося офицера. Адъютант наклонился к Пронаи и что-то прошептал ему на ухо.

— Прошу прощения, — буркнул надтреснутым басом гусарский капитан. Затем он встал, отвесил поклоны Хорти и генералам, а онемевшему монаху даже не кивнул и вышел вместе с адъютантом. Монах же — что ему оставалось делать? — вынужден был скомкать конец речи, закруглив ее каким-то поспешным выражением без требования клятвы, поскольку на него уже почти не обращали внимания. Господа перешептывались между собой, а Келемен сидел с особенно довольным видом и даже подмигнул графу Аладару Зичи.

Спустя несколько минут Пронаи возвратился, на лице его, этом изборожденном морщинками суровом лице, нельзя было ничего прочесть. Он наклонился к Хорти.

— Курьер от Ранценбергера! — шепнул он.

Хорти сразу поднялся, за ним встали генералы Шоош и Бернатский. Офицеры тоже повскакали с мест, но контр-адмирал жестом попросил их остаться, а сам в сопровождении свиты спустился по лестнице.

Курьер сидел на какой-то перевернутой лодке на нижней террасе дебаркадера; прямо над ним висела яркая, шипящая ацетиленовая лампа. Это был стройный молодой человек среднего роста в немного помятом штатском костюме, с небритым лицом и густыми черными волосами, по-солдатски коротко остриженными; из-под гражданского пиджака выпирала офицерская кобура. Он только что прибыл из Кишкунфеледьхазы и в окрестностях Чонградского шоссе, на мостике у круговой насыпи, наскочил на сенегальский патруль; он опоздал потому, что часа два ему пришлось лежать, притаившись в высокой траве на склоне насыпи с заряженным револьвером в руках. Прошло всего две недели, как сей молодой человек был зачислен в офицерскую роту Пронаи, но еще до этого он снискал себе славу бесшабашного храбреца. Через три дня после прибытия в Сегед, после веселой пирушки, устроенной на пароходе «Геркулес», он на пари во хмелю переплыл среди ночи в одних трусах Тису и вышел на берег как раз в том месте, где в речной песок был врыт предупредительный щит сербского берегового охранения: «Швартоваться строго запрещается». Часовой дремал. Тогда этот отчаянный юноша, который попал на пирушку благодаря своему однокашнику, снял трусы, старательно прикрепил их наподобие знамени к древку предупредительного щита, а щит сорвал и унес с собой. Когда он плыл обратно, с моста по нему стреляли, а течение отнесло его на значительное расстояние от парохода «Геркулес»; он вышел на берег где-то близ барж тонкинцев и какое-то время укрывался в кустах; затем берегом стал пробираться к своим; уже светало, когда он, совершенно нагой и продрогший, с посиневшими губами, добрался до парохода, где нашел лишь несколько храпящих пьяных кутил. Прошло еще несколько дней, и он сообща с двумя друзьями офицерами надругался над местной синагогой: он взобрался ночью на крышу еврейского храма, имевшую форму луковицы, нацепил на шпиль цилиндр, наполненный нечистотами, и чуть не сломал себе шею. Из-за этого подвига у сегедского контрреволюционного правительства возникли неприятности с французским командованием, но поскольку виновных отыскать не удалось, сие деяние было отнесено за счет «красных провокаторов». Затем молодой человек появился у Миклоша Козмы, начальника разведывательной службы белой армии, и предложил совершить покушение на министра торговли масона Варяши. По соображениям политического характера этот план решительным образом был отвергнут. Спустя несколько дней по рекомендации подпоручика Гашпара Рохачека черноволосый молодой человек в конце концов был зачислен в офицерскую роту Пронаи. В свое время он и подпоручик Рохачек учились вместе в гимназии города В.; кроме того, Рохачеку было известно, что его однокашник в связи с попыткой контрреволюционного путча 24 июня был приговорен красными к двум годам тюрьмы — как раз по тому делу, по которому был казнен старший брат его, поручик Меньхерт Рохачек. Кстати, у молодого человека были рекомендательные письма из Будапешта, коими снабдил его один из высокопоставленных офицеров IV армейского корпуса, капитан Тивадар Фаркаш, секретарь Йожефа Хаубриха, поддерживавший непрерывную связь с контрреволюцией. Говорили, будто один из сотрудников газеты «Сегеди напло», который также являлся однокашником и его и Рохачека по гимназии города В., собирается сделать какое-то заявление, позорящее обоих друзей; будто бы имелась в виду их связь как сутенеров с некой будапештской проституткой. Однако подобное заявление так никогда и не было сделано. Кстати, подпоручика Рохачека и помощника командира роты Пронаи Ранценбергера связывали родственные узы, так что для зачисления в роту однокашника подпоручика Рохачека особых препятствий не могло возникнуть.

Нижняя терраса дебаркадера, где в белесом свете ацетиленовой лампы сидел курьер, служила, по сути дела, местом спуска на воду лодок. От деревянного строения лодочного «гаража» через небольшой мост к террасе шла узкоколейка, по которой передвигалась небольшая железная платформа для доставки лодок. От реки террасу отделял откидной деревянный барьер, у которого болтался какой-то плот.

Молодой человек в штатском платье, увидев высокопоставленных офицеров, вскочил с перевернутой лодки, на которой он сидел, вытянулся по стойке «смирно» и, откозыряв, сказал:

— Честь имею доложить, прапорщик, уйфалушский Эгон Эндре Маршалко!

— Вольно! — помолчав, скомандовал Хорти и спросил: — Warum sind Sie in Zivil? [14]

— Честь имею доложить, я только что прибыл. Я не решился тратить время, чтобы переоде…

— Итак? — нетерпеливо прервал его Хорти.

Прапорщик Маршалко расстегнул кобуру, извлек из нее револьвер, а вслед за ним слегка помятый, сложенный вчетверо листок бумаги. Он протянул его Хорти, тот внимательно прочел, на миг задумался, потом передал листок генералу Шоошу. Донесение капитана Ранценбергера было кратким, он информировал командование о том, что аванпосты румынских частей переправились через Тису у устья Кёрёша, даже гораздо ниже, у Миндсента, и веером продвигаются вперед к линии железной дороги, пролегающей между Кечкеметом и Киштелеком. Кечкемета они уже достигли и по не подтвержденным, но и не опровергнутым данным вошли в предместье Будапешта.

Хорти нахмурил лоб и в безмолвном ожидании поглядывал то на одного, то на другого генерала. Шоош поглаживал усы, покашливал, а генерал Бернатский, скривив рот, перечитывал донесение вновь.

— Прошляпили Будапешт! — забывшись и бледнея от гнева, выпалил Пронаи.

— Господин капитан! — предупреждающе бросил генерал Бернатский.

Пронаи щелкнул каблуками и поклонился.

«Катись ты к чертовой матери!» — мысленно выругался он и взглянул на Бернатского.

Прапорщик Маршалко, принесший недобрую весть, стоял и сквозь ресницы смотрел на своих кумиров, на этих высокопоставленных вояк, которые не обращали на него, безымянного курьера, никакого внимания. А он был бледен от снедавшей его тоски — сколько раз он рисовал в своем воображении этот миг, когда предстанет перед верховным главнокомандующим; он охотно совершил бы сейчас что угодно, что-либо необыкновенное, сверхчеловеческое, только бы они наконец заметили: вот он стоит, прапорщик, уйфалушский Эгон Эндре Маршалко, преданный и готовый на все. Увы, без приказа он не смел и пошевелиться, без вопроса не мог и заговорить.

Прапорщик Маршалко уже более трех недель проживал в Сегеде и ходил словно хмельной среди многих сотен контрреволюционных офицеров, ищущих приключений и ведущих в настоящий момент бедственный образ жизни: снедаемые честолюбием, в горячечном возбуждении, они готовы были совершить любой безрассудный поступок. После того как Маршалко в начале июня покинул красный Будапешт, то есть когда его самого и его товарищей определенные круги — Йожеф Хаубрих, один высокопоставленный офицер генерального штаба, итальянский подполковник Романелли и некий лидер социал-демократов — совершенно непостижимым образом вырвали из рук революционного трибунала, он и его приятели по приказу свыше отправились в Секешфехервар и явились в штаб II корпуса венгерской Красной армии. Там за подписью начальника генерального штаба Краененброека им были выданы удостоверения, с которыми они отбыли в Боньхад в качестве государственных контролеров конской ярмарки. Оттуда в экипаже весьма гостеприимного замка Перцел он и еще трое офицеров спокойно перекочевали в селение Надашд, расположенное близ демаркационной линии, где известный старый контрабандист по имени Таржо за синие деньги, по сотне крон с брата, пешочком переправил их через границу. Так они оказались в Пече, а затем с помощью сербских штабных офицеров прибыли поездом в Рёске. Там они предстали перед французами и, как проверенные контрреволюционеры, о чем свидетельствовали обнаруженные в их карманах несколько более или менее важных шпионских донесений, относящихся к венгерской Красной армии, прямиком проехали в Сегед. Это была в те времена хорошо налаженная, надежная трасса из Задунайского края на Сегед, по которой переправлялся озлобленный венгерский контрреволюционный сброд. Путь лежал через Боньхад, сентегатский замок барона Бидермана и гёрёшгальское поместье Надоши, где господам офицерам была предоставлена возможность даже вписать строки в семейный альбом. По прибытии в Сегед они услышали новость, что некоторые политические деятели в Будапеште, поверив ноте французского премьера Клемансо, по доброй воле приостановили победоносное наступление Красной армии в Верхней Венгрии против чешских наемников, выступавших под итальянским командованием; и здесь же говорили с надеждой о том, что в стоявших у Тисы вооруженных до зубов румынских частях наблюдается определенное оживление.

Четверо молодых офицеров едва лишь успели с дороги умыться, как тотчас помчались в отель «Кашш», служивший местом сбора политиков и офицеров. Они заняли столик в саду и сидели там в несколько унылом настроении — ими не интересовалась ни одна живая тварь, кругом расположились большеголовые политики, помещики и известные военные, а их не знал никто. Они заказали кофе со сливками. За длинным штабным столом, стоявшим рядом с их столиком, приятный пожилой господин, говорящий скороговоркой, — как выяснилось, это был Мориц Перцел, руководитель пресс-бюро при правительстве Абрахама, — выступал с пространной политической речью; он говорил достаточно громко и не скрывал своего мнения даже о будапештских социал-демократах.