Чтение онлайн

— Мне в самом деле очень жаль, — проговорил скульптор сначала любезным тоном. Но когда Эгето сделал попытку убедить его, заговорил уже без всяких околичностей — Здесь нельзя! Прошу понять, я, собственно, никогда не занимался политикой, и мой творческий труд… В общем об этом не может быть и речи, сударь!

Он с ненавистью смотрел на Эгето, и тому не оставалось ничего иного, как уйти. А великолепным местом была эта маленькая студия!

Эгето не знал, смеяться ему или досадовать, но все же его опечалила неудача. Он сел в трамвай и поехал назад, на площадь Святого Яноша, и по ступенькам поднялся на гору Напхедь. На тихой маленькой площади стояли почти игрушечные домики; он постучал в дверь виллы, принадлежавшей одному врачу. Врач и его жена, черноволосая, с живыми глазами женщина, которая тоже была врачом, с готовностью согласились приютить человека, не преминув, однако, заявить, что они лишь сочувствующие и не во всем разделяют взгляды коммунистов — по вопросам, например, психоанализа, эмпириокритицизма Маха, регулирования деторождения.

— В настоящий момент это не столь уж важно, — улыбаясь, сказал Эгето.

Они договорились, что сегодня же после захода солнца «знакомый» Эгето займет одну из их изолированных комнат.

— Собственно говоря, кто же он? — осведомился напоследок врач.

Тогда Эгето откровенно признался, что и сам еще этого не знает; одно лишь не подлежит сомнению, что это ответственное лицо.

— Хоть бы он умел играть в преферанс, — смеясь, заметил врач.

Но по этому вопросу Эгето не мог дать каких-либо твердых гарантий.

Они расстались. По узкой улочке Эгето пошел вниз. Из открытого окна одного из домиков доносились звуки граммофона.

Этот роковой день, ослепительный день 6 августа, утопавший в солнечном свете, острые языки вспоминали позднее не иначе, как «среду дантистов». Трагикомическую среду из истории социал-демократии, с начала мировой войны все глубже опускавшейся в болото оппортунизма, блистательный этап бурной деятельности министра внутренних дел Кароя Пейера с его пресловутой «твердой рукой». В этот день одна-единственная пощечина свалила государственную власть с ее комбинациями, смятением, предательством и продажной внешней политикой. В старинном замке графа Шандора кровь не лилась, там прозвучала лишь эта пощечина… Не будем, однако, предвосхищать события.

— Восемь колбас эти злодеи разрубили пополам! — с возмущением рассказывал возвратившемуся домой сыну Янош Штерц. — Твоей саблей они все переворошили в кладовой! И говорили, что тебя сегодня повесят.

Колбасный фабрикант в домашних туфлях совершал по залу свой утренний гигиенический моцион; под его носом красовались подусники. Он остановился перед сыном и вперил в него испытующий взгляд.

— Что же ты натворил?

— У меня ефть друзья! — надменно ответил Виктор Штерц.

— Это я знаю, — сказал старик. — Они стоят мне немалых денежек. — Он сел и, массируя колени, заговорил нудным голосом — Когда я был в твоем возрасте, я с твоей бедной матерью на колбасной фабрике, на улице Пратер…

— Отец! — остановил его Виктор Штерц.

— Что еще? — спросил старик без воодушевления.

— Готовяффа великие дела! — сообщил Виктор Штерц.

— Вчера тебя едва не укокошили, — насмешливо заметил старик. — Святые небеса! В каком виде ты явился домой! Тебе не сносить головы! Tu liba kott! — Янош Штерц от сильного волнения перешел, как обычно, на свой родной швабский диалект. — Я знаю, ты джентльмен…

— Профу ваф… — начал Виктор Штерц и вдруг круто повернулся. — Вы профтудитесь, ефли будете так фидеть.

Старик вздохнул.

— Сколько надо? — спросил он.

…В это утро у Виктора Штерца была пропасть дел, он даже не имел возможности хоть на минуту прилечь. Днем ему предстояло стать участником великих событий, а в десять часов утра он уже должен был находиться в отеле «Бристоль». Однако прежде всего следовало раздобыть мундир — накануне на литейном заводе его парадный мундир был вконец испорчен, превратился в тряпку и не годился уже ни на что. Итак, мундир. Любой ценой!

В былые времена это было совсем просто. Ты заходил в какой-нибудь респектабельный магазин форменной одежды и спустя полчаса выходил оттуда в новеньком с иголочки, пригнанном по фигуре офицерском мундире. А сейчас? Кто торгует готовыми мундирами в городе? Нет такого «форменного» идиота.

Он отправил горничную к двум своим приятелям, вызвал портье из Липотварошского казино — быть может, тот что-нибудь придумает?

— Среди наших клиентов, — признался портье, — в общем… едва ли найдется поручик!

— Довольно пофорно! — заметил Виктор Штерц.

Портье развел руками.

— Наши клиенты — директора да дельцы, — сказал он. — Но есть один человек, ваше высокоблагородие…

— Кто? — спросил Виктор Штерц.

— Старый рассыльный, дядюшка Мориц! — сказал портье. — Он все знает. Если уж он не добудет, значит, в городе поручиков больше нет.

Виктор Штерц пожал плечами. Ему ничего другого не оставалось, и, несмотря на предупреждение, полученное накануне, он велел позвать старого еврея-рассыльного.

Вскоре дядюшка Мориц стоял перед Виктором Штерцем, в правой руке держа свою красную шапку, а левой вытирая большой потный лоб; невинными голубыми глазами он поглядывал на узор, вытканный на красном ковре.

— И это все? — наконец спросил рассыльный и махнул рукой. Потом внимательно осмотрел Виктора Штерца.

— Деньги — дело второфтепенное! — сказал Виктор Штерц. — Фто вы уфтавились?

— Я прикидываю на глаз ваш рост. Будет сделано. Хотя бы даже пришлось снять мундир с самого господина его превосходительства военного министра.

С этими словами старик удалился.

— Если будут меня искать, — сказал он внизу газетчице, — я ушел по важным военным делам. — Потом наклонился к уху тетушки Мари — Надвигаются великие события! — И уже на ходу бросив — Путч! — затрусил по направлению к казармам Марии-Терезии на углу Бульварного кольца и шоссе на Юллё. В казарме после непродолжительных переговоров ему показали узлы со всякой всячиной, которой хватило бы не менее чем на десять шкафов. Здесь были и турецкие шинели, и кирасирские мундиры, и короткие уланки, и даже полевая пелерина сестры милосердия. Пехотных офицерских мундиров было около тридцати; всю эту немыслимую ветошь, все эти страшные останки одной мировой войны, двух революций, боевых действий революционной армии, оккупации — словом, почти всемирного потопа, которые сейчас пригодились бы лишь для портянок, дядюшка Мориц с большим трудом, не скупясь на обещания, заставил достать двух казарменных фельдфебелей.

— М-да-а… Разве это одежда? — сказал дядюшка Мориц с издевкой.

— А что же? — спросил один из фельдфебелей.

— Это рвань! — констатировал рассыльный. — Я ухожу.

Но они не хотели его отпускать. Он с трудом вырвался от них. Время уже близилось к восьми.

На Бульварном кольце старик вдруг хлопнул себя по лбу. Вскочив в трамвай, он доехал до проспекта Андраши, а оттуда бегом припустился на улицу Петёфи; лавки, торгующие подержанным платьем, разумеется, были заперты, но у дядюшки Морица был приятель старьевщик, к нему-то он и направился и, к счастью, застал того дома. Вместе со старьевщиком они в головокружительном темпе обежали весь ветошный промысел, побывали в различных квартирах на улицах Петёфи, Серечен и Лаудон, заглянули в подвалы и наконец, окруженные едким запахом нафталина, затрусили обратно на улицу Надор, неся для примерки четыре офицерских мундира. Старик рассыльный, агент покупателя, прихватил на всякий случай кобуру и поясной ремень, а его друг, доверенное лицо от промысла обносков, семенил рядом, бряцая огромной саблей. В девять часов пятнадцать минут они ворвались в апартаменты Штерцев.

Виктор Штерц, совершенно потерявший надежду, жевал сигару и ругался на чем свет стоит, а его папаша время от времени наведывался в комнату и отпускал в адрес сына какое-либо насмешливое замечание. Поручик уже примерил три мундира — ведь был мобилизован весь район! После восьми часов возвратилась горничная и принесла такой крохотный мундирчик, что не могло быть и речи о том, чтобы влезть в него. Это был мундир с петлицами медицинской службы. Второй экземпляр раздобыл домашний парикмахер. Этот оказался изъеденным молью и вдобавок был гусарским. Третий мундир принес портье Липотварошского казино; на вид этот мундир был в порядке, когда-то его носил поручик, по словам портье, — известный биржевой игрок. Виктор Штерц примерил мундир перед зеркалом. В нем с успехом уместился бы еще один такой же поручик!