Чтение онлайн

Фон Линден издал звук, похожий на тихое дуновение ветерка во время задувания свечи. Мы с Энгель уставились так, словно у него рога выросли. (Это был смех. Его губы не дрогнули от улыбки, думаю, его лицо просто сделано из гипса, но он определенно смеялся.)

— Фрёйлин Энгель, вы не литературовед, — сказал он. — Английского летного офицера учили слагать повести. Она накаляет обстановку.

Ей богу, Энгель уставилась на него. Я, конечно же, воспользовалась возможностью проявить твердолобое Уоллесовское высокомерие:

— Я не англичанка, безграмотные вы немецкие ублюдки, я ШОТЛАНДКА.

Энгель добросовестно ударила меня, чтоб я умолкла, и сказала:

— Она не пишет роман. Она докладывает.

— Но пользуется литературными образами и приемами, как в романах. И знакомство, о котором вы говорите, уже произошло. Вы читаете о нем уже четверть часа.

Энгель с остервенением начала перебирать страницы, листая назад.

— Разве вы не узнаете ее в этих строках? — подсказал фон Линден. — Ах, наверное, нет, она ведь польстила себе способностями и храбростью, которые вы никогда в ней не замечали. Она — молодая девушка по имени Квини, оператор беспроводной связи, которая сбила самолет Люфтваффе. Наша пленная английская шпионка...

— Шотландка я!

Пощечина.

— Наша пленница до сих пор не рассказала про ее роль в качестве радистки на аэродроме Майдсенд.

Ох, а он хорош. Я бы никогда в жизни не догадалась, что Гауптштурмфюрер Амадей фон Линден «литературовед». Никогда в жизни.

Он явно хотел знать, почему я решила писать о себе в третьем лице. Но знаете, я даже не задумывалась об этом, пока он не спросил.

Ответ прост: я рассказываю историю с точки зрения Мэдди, и было бы неловко сейчас все менять. Писать о себе в третьем лице намного легче, чем если бы я попыталась рассказать историю со своей точки зрения. Так я могу избежать всех своих старых мыслей и чувств. Это способ описать себя поверхностно. Я не воспринимаю себя всерьез — или хотя бы так, как воспринимала меня Мэдди.

Но, как верно подметил фон Линден, я даже не использовала собственное имя, что и сбило с толку Энгель.

Полагаю, что настоящий ответ заключается в том, что я больше не Квини. Хочется просто ударить прежнюю себя, когда я думаю о ней, такой серьезной, самоуверенной и чрезмерно храброй. Уверена, остальные хотят того же.

Теперь я совсем другая. Но они продолжают называть меня Квини. У всех есть дурацкие прозвища (как в школе, помните?). Одно время я была Шотландкой, но дольше все-таки Квини. Все потому что Мария, королева Шотландии, — еще один яркий пример прославленного предка. Который умер бесславно. Все они умерли бесславно.

Сегодня у меня закончатся канцелярские принадлежности. Они дали мне бланк еврейского рецепта, пока не найдут что-то более пригодное. Я даже не знала, что такие вещи существуют. На бланке сверху стоит имя доктора — Бенджамин Зильберберг, снизу — штамп с желтой звездой, предупреждающий о том, что доктор-еврей может прописывать медикаменты только евреям. Предположительно, он больше не практикует (по-видимому, его отправили на каменоломню в какой-то концентрационный лагерь), и потому бланк рецепта попал в руки Гестапо.

Бланк рецепта!

По крайней мере, я пожелала ей лучшего.

Я имею в виду, что нужно дать ей возможность выпустить пар, но когда я представляю этот сценарий, то в голову приходит картинка с Мата Хари24 на миссии. Интересно, Энгель была бы счастливее, будучи шпионкой, гламурной и смертельно опасной? Просто не могу представить ее ни в какой другой роли, кроме Отвратительной Педантичной Служащей. Да и после неудавшейся миссии в качестве специального агента не могу ничего посоветовать.

Хочу выписать рецепты для Уильяма Уоллеса и Марии, королевы шотландцев, и для Адольфа Гитлера, но не могу придумать ничего достаточно остроумного, что стоило бы расправы за испорченную бумагу.

Первым пунктом листе назначений для меня будет кофе. Следом аспирин. У меня жар. Это не столбняк, так как нам делали прививки, но может быть септицемия25; не думаю, что те булавки были очень чистыми. Была одна, которую я пропустила, когда вытаскивала все остальные, и это место сейчас очень болит (я немного обеспокоена по поводу некоторых ожогов, которые нещадно болят, когда запястье касается стола во время письма). Возможно, я скоро умру от заражения крови и избегу пыток керосином.

Нет ни единого эффективного способа покончить с собой с помощью шпильки (не назвала бы гангрену эффективным способом) — я долго ломала над этим голову после того, как увидела, что они забыли шпильки, но это просто невозможно. Хотя для взлома замков они очень даже пригодны. Я так любила уроки взлома во время наших тренировок. Однако неудачная попытка применить полученные знания не вызвала столько радости — вскрывать замки у меня получалось, но этого было недостаточно, чтобы выбраться из здания. Камерами нам служили номера отеля, но охраняли нас подобно королевским особам. К тому же, были собаки. После инцидента со шпильками они скорее позаботятся о том, чтобы я и вовсе не смогла ходить, чем позволят мне сбежать — не знаю, где еще можно овладеть такими полезными навыками, как выведение из строя человека без переламывания ему ног, кроме Нацистской Школы Рукоприкладства. Как обычно, нанесенные увечья были кратковременными, к настоящей неделе не осталось ничего кроме синяков, но теперь они тщательно осматривают меня на наличие металлических предметов. Вчера, например, поймали на том, что я пыталась спрятать в волосах перо от ручки (это было не запланировано, но чем черт не шутит).

Ох, я частенько забываю, что пишу вовсе не личный дневник, но понимаю это слишком поздно, чтобы суметь что-то исправить. Злюка Энгель всегда все отбирает и поднимает тревогу, когда замечает, что я пытаюсь что-нибудь припрятать. Вчера я попыталась оторвать низ страницы и съесть его, но она сумела перехватить лист. (Это было после того, как я поняла, что бездумно упомянула завод в Свинли. Но редкая борьба с ней подбадривает. Ее преимущество — свобода действий, но я немного более творчески подхожу к ситуации. К тому же, я прибегаю к использованию зубов, а она этим брезгует.)

На чем я остановилась? Гауптштурмфюрер фон Линден забрал все, что я написала вчера. Это твоя вина, холодный бездушный немецкий ублюдок, твердила я мысленно.

Мне напомнила мисс Энгель.

— Прозвучала воздушная тревога.

Умница, она была внимательной.

Она заставляет меня отдавать ей страницы, как только я их дописываю. Нам весело делать предписания. Интересно, её накажут, если я упомяну, что она сожгла несколько листов, чтобы избавится от них? Это будет тебе хорошим уроком, дежурная Энгель, тебе стоит со мной подружиться.

Я уже накликала на нее беду, пусть и неосознанно, упомянув о её сигаретах. Теперь ей не дозволено курить во время службы. Определенно, у Адольфа Гитлера зуб наточен на табак, мерзкий и отвратительный, и его военная полиция с помощниками не должны курить на работе. Не думаю, что это правило строго соблюдается, за исключением тех мест, которыми управляют такие навязчивые солдафоны, как Амадей фон Линден. На самом деле, это его большущая ошибка, потому что зажженная сигарета — очень удобный аксессуар, когда твоя работа заключается в выбивании сведений из вражеских шпионов.