Чтение онлайн

Каждого посетителя, задерживавшегося по будням дольше обычного, Виола приглашала к столу в девятнадцать часов тридцать минут. Избранный круг лиц для встреч по субботам она прямо-таки баловала. И никогда не забывала о салфетках. Это то, что ценили библиофилы.

После некоторых высказываний Виолы посетители порой многозначительно смотрели друг на друга. Но они прекрасно понимали, что и духовно развитому человеку в этой жизни нужно бросить якорь. Кристиане у Гёте тоже не была ученой. А Виола знала, как поцелуй или что-нибудь неоднозначное заставляет ее мужа сиять в присутствии постоянных клиентов, а также как разыгрывается фантазия некоторых мужчин.

Единственным камнем преткновения было Виолино чтение газет. Паулини всегда подтрунивал над отцом из-за того, что тот выписывал «Унион» и не читал ее — хотя сам пробегался глазами только по рекламным объявлениям и то не всегда, — однако теперь почтовый ящик был забит «Саксонской газетой», «Вохенпост» и раз в месяц «Магацин». Пусть ему и нравилось, что жена проводит вечера в тишине, читая газеты, однако тщательность, с которой она изучала каждую страницу, раздражала.

— Ты ведь тоже книги до конца дочитываешь, — давала она отпор.

— Это несопоставимые вещи!

И что она могла найти в газетах такого, чего бы и без того не знала? Или же она надеялась на смену политики руководства государства или партии? Готовилась ли к собеседованию? Так много макулатуры, сколько она производит за день, он бы и за неделю упаковки почтовых отправлений не смог израсходовать. Или это как-то связано с тем, что она член партии?

Виола не видела необходимости оправдываться; она лишь улыбалась, пока он ее поддразнивал, и продолжала читать, шелестя страницами. Особенно он пылал ревностью, когда она выдергивала страницу, бережно складывала и следующим утром уносила на работу в сумочке.

— Тот, кто читает книгу, — поучал он Виолу, — будет помнить о фабуле, ситуации, формулировке, сравнении и через три года, а может, и до конца жизни. Есть ли хоть одна статья, которую ты прочла два года назад и о которой по сей день думаешь с благодарностью?

В газете не могло быть ничего, что повлияло бы на его и ее жизнь по-настоящему.

Паулини признавал: лучшее, что могли предложить газеты, — это дать наводку на книги. Хотя он мог предложить ей сотни, тысячи книг, способных изменить ее жизнь.

— Но мне не нужны больше никакие изменения, — отвечала Виола спокойно и удивленно смотрела на него ярко-голубыми глазами.

Поскольку его доводы не помогали добиться желаемого результата, он пустил в ход другие методы — перехватывал газеты до ее возвращения с работы. После высказанного недовольства почтальону и его скупого ответа она нарекла Паулини «вором», на что он никак не отреагировал.

После одного из субботних чтений Виола сделала мужу предложение: что, если попробовать дать слово живым авторам в том числе, почему бы даже и не тем, что помоложе!

— Тебе это Лиза в голову вбила?

Своя голова на плечах есть не только у Элизабет, ответила Виола. Она и сама прижилась в его мире и каждый раз радуется лекциям и субботним чтениям, когда жизнь здесь бьет ключом. Она не против, если в их дом вдохнут еще чуть больше жизни.

Паулини посоветовался с Шеффелем. Решение показалось ему великолепным, хотя никакого решения еще не было принято. Вторым гостем на очереди был Илья Грэбендорф. Ставили его вторую пьесу, премьера которой состоялась во Франкфурте-на-Майне, исполнявшаяся чтецами по ролям, так скажем «концертная», как ее назвал Шеффель в своем вступлении. Даже Паулини взял небольшую роль, равно как и мне была доверена пара реплик. Главные роли, конечно, исполняли Грэбендорф и Элизабет, а также одаренный актерским талантом преподаватель народного университета Гэртнер.

И это еще не всё. Три или четыре раза в год Паулини устраивал выставки, иногда даже с пятницы по понедельник. Каждая из семи картин, представленных на мольбертах, должна была быть не старше года. Рассматривались исключительно кандидатуры художниц и художников из Дрездена, Радебойля и Вайнбёлы. Кто смог снискать благосклонность Паулини — мог рассчитывать на вторую выставку. Для других же он упорно оставался неприступным, не называя ни одной веской причины.

Как-то раз февральским вечером среды Паулини ехал на встречу, которая должна была состояться на границе Лошвитца и Вайссер Хирш. Остатки снега на бордюрах сужали и без того узкие улочки. Он толкал велосипед с прицепом вверх по склону, держа заледеневшими пальцами конверт с адресом отправительницы. За номером семь притаилась неприметная вилла, окруженная почти полностью заросшим садом — между плитами на дорожках покачивались увядшие стебли травы, доходившие до колен.

В ответ на звонок появилась женщина, выглядевшая так, будто она повыдергивала волосы. Она подмигнула и кивком головы подозвала его к себе. Он только сейчас заметил снежинки или снегопад едва начался?

Припарковав транспортное средство между голыми плодовыми деревьями и взяв рабочий халат из прицепа, он услышал скрип деревянной лестницы. Вытерев обувь о решетку перед дверью, он проследовал за ней на второй этаж. Пахло сигарами. Книги курильщиков почти всегда сохраняли этот аромат. В кабинете было холоднее, чем снаружи.

— Можете забирать всё. — Женщина казалась вблизи гораздо моложе. Она так резко двигала головой, что серебряные серьги летали взад-вперед. — Археология, античность, энциклопедические словари, очень много словарей! Истинные богатства!

Удлиненная линия носа придавала ее образу меланхоличность. В маленьком темном следе от скрипки на шее было нечто благородное. Может, она даже солировала? Давала вчера концерт? Зевая, она прикрывала рот локтем и тут же извинялась. То, что издалека он принял за пальто, оказалось халатом.

Хильдегард Коссаковски обязала его однажды прочитать «Абрис греческого и римского искусства». Шеффель обучал его, сопровождая каждый поисковой запрос пространными экскурсами. Хотя он и изучил по-настоящему лишь некоторые стандартные работы, этого вполне хватало, чтобы оценивать и отбирать истинные сокровища. Если бы только не сигарный запах.

Паулини протиснулся мимо письменного стола к окну. Чтобы открыть его, нужно было дернуть ручку. Его взгляд упал на вершины противоположной стороны долины. Из-за снега они казались исчезающими. Он выглянул наружу и вдохнул. Велосипед с прицепом показался ему вдруг неуместным, даже жалким. С улицы ему кто-то помахал и что-то крикнул. Он поздоровался в ответ и кивнул мужчине в фуражке.

Сад уходил под крутой откос. Было видно лишь несколько крыш. По правую сторону располагался город, вид открывался, словно с Луизенхофа. Он вновь удивился, что из всех самых примечательных зданий башня ратуши была ближайшей. Меняется ли человек, наблюдая отсюда день ото дня за миром? Не значила ли такая перспектива беспрестанное счастье?