Чтение онлайн

Ароматы поздних мартовских и ранних апрельских дней были неразрывно связаны у Паулини с воспоминаниями о первых самостоятельных закупках. А по причине того, что у него, в отличие от Хильдегард Коссаковски, не было ни прав, ни машины, ни друга, который мог бы его подвезти, отец привел в движение старый велосипедный прицеп, на котором перевозила книги еще Доротея Паулини.

Когда в следующую субботу, крутя педали по пути через луга Эльбы вверх по течению, Паулини услышал, как позади трясется прицеп, в нем вспыхнул боевой дух. Временами ветер налетал сбоку, однако бoльшую часть времени нагонял сзади, как бы подталкивая к первой покупке.

Бывший учитель профессиональной школы, живший на Гастайнерштрассе в Лаубегасте, похвалил его за пунктуальность и провел к полкам.

— На этой развалюхе далеко не уедешь, — сказал учитель.

Паулини осмотрел книжный фронт.

— Хотите от них отказаться?

— Вам-то что? — Учитель был небрит, из ушей росли волосы. — Если хотите сбить цену, то знайте — не на того напали.

Паулини надел рабочий халат. Он не знал, с чего начать.

— Могу предложить четыреста марок, остальное за счет комиссионных.

— Комиссионные меня не интересуют.

Паулини вынул из портмоне купюры и отсчитал на протянутую ладонь. На долю секунды он и учитель задержались взглядами на разноцветных бумажках, пока рука с шорохом не сомкнулась вокруг них.

— Еще четыреста в понедельник — и мы квиты.

Оставшись наедине с книгами, Паулини потянулся за Прустом в семи томах, там же была «Фердидурка» Грэбендорфа, «Мастер и Маргарита» в двух экземплярах, «Конармия», даже Ницше и Шеллинг, античная библиотека в полном объеме и целая полка с томами из библиотеки издательства Insel. В рукописном договоре купли-продажи было зафиксировано приобретение одной тысячи восьмисот трудов, беллетристика и философия.

Домой Паулини мчался на полной скорости. Какое счастье — отдавать всего себя книгам. Вдыхать — покупать, выдыхать — продавать. Вдыхать, выдыхать, покупать, продавать. Подобно тому, как каждый день порождал новый мир, он за ночь превращал полки в прекраснейшие узоры из корешков. И приходящий к нему должен не только изумиться — он должен изменить свою жизнь.

По вечерам в среду и по субботам Паулини отправлялся на велосипеде за «уловом» — так он называл закупки. Отныне, благодаря звонку достопочтенной Хелене Катэ, в его распоряжении был Шмидтхен Шляйхер и его «баркас», когда дело касалось больших заказов.

Поначалу клиенты Паулини удивлялись. Они не ожидали увидеть букиниста на велосипеде с трясущимся позади прицепом. Он же, согласно своим убеждениям о ведении торговли наиценнейшими благами человечества, заставлял себя не смотреть свысока на собеседников. Он то и дело спрашивал, какие из книг Свифта, Гофмана, Чехова, Дёблина, Брехта, от которых они желали избавиться, им довелось прочитать. Когда заканчивались перечисления названий, он хотел слышать имена главных героев. Одного Франца Биберкопфа ему было недостаточно. Прозвучать должно было как минимум одно имя женского персонажа, хотя он не мог остановиться, если кто-нибудь отвечал «Мике» или «Ева», и продолжал допытываться, чтобы услышать их настоящие имена. Он раскрыл книгу: «Если идет война и меня призывают, а я не знаю почему, но война и без меня шла, значит, я виновен, и поделом мне. Не смыкай глаз — ты не один. Может идти град, может идти дождь — от этого не защитишься, но защититься можно от многого. И как раньше, не буду я кричать — судьба, судьба. Нельзя преклоняться перед этим как перед судьбой — это нужно увидеть, схватить и уничтожить» [4] . Паулини произнес это, будто разыгрывая уличный театр или как если бы хотел пристроить книгу. Было бы вполне заслуженно, выстави его кто-нибудь за дверь. Вместо этого все твердили, что в нем погибает актер. Конечно, его талант благоприятно сказывался на цене. Никто не хотел обидеть такого человека. Как-то раз он смог переубедить таким образом пожилую даму в Толькевице. Упрекнув ее, что она не в полной мере осознает, каких миров себя так опрометчиво лишает, какие приключения и опыт она намеренно отвергает, продавая «Тристрама Шенди» и «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии», она пообещала исправиться. Зашел ли он слишком далеко? Он продолжал настаивать на низких ценах, чтобы не поощрять поведение клиентов, достойное в его глазах презрения.

Паулини принимали в самых красивых домах города. Зачастую, когда книги уже были разложены в прицепе, его приглашали на чашку кофе за празднично накрытый стол. Некоторые вдовы, наливая кофе, клали руку ему на плечо, некоторые вставали к нему настолько близко, что их бедра касались его локтей. Паулини в свою очередь лелеял надежду, что однажды его примет прекрасная молодая женщина, может, певица или пианистка, ученая или актриса, архитектор или художница, или хотя бы студентка, изучающая историю искусств или германистику, которая слышала о нем — повелителе книг, которая признается, что хотела с ним познакомиться. Он и правда начинал приобретать известность. Нельзя недооценивать прицеп, на котором теперь красовалась надпись «Магазин антикварной книги и книжный магазин Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини». Он вызывал у жителей Блазевитца и прилегающих районов чувство симпатии, порой сочувствие, даже у тех, кто никогда не задумывался о покупке книг. Некоторые советовали его знакомым, такой визит обещал, что называется, «встречу с единственным в своем роде». Об этом человеке, который жил одними книгами, — может, немного не от мира сего и непритязательном, но начитанном, как никто другой, — ходила хорошая молва.

Элизабет Замтен и Марион Хэфнер, первые поздравительницы в день повторного открытия, появлялись в магазине раз или два в неделю, будто таков был уговор. Они упаковывали книги и относили их на почту, помогали раскладывать по полкам новые поступления, вытирали пыль и заваривали чай. Время от времени каждая могла рассчитывать на конверт с пятьюдесятью или ста марками, им можно было брать любую книгу и задавать Паулини столько вопросов, сколько они хотели.

Хотя то, что дон Педро называл «оборотом», стабильно повышалось от квартала к кварталу, полки магазина продолжали беспрерывно пополняться. Поскольку Паулини целыми днями ходил с книгами в руках, часто к вечеру он прочитывал книгу наполовину или полностью, притом что еще утром он ничего не слышал о ее существовании или авторе. Как читатель и букинист, он не мог показать некомпетентность перед посетителями — это было делом чести.

Его предрасположенность громко разговаривать была неуместной, в магазине это, наоборот, шло ему на пользу.

Один из первых посетителей, археолог Шеффель, прижимал к груди слегка выцветшее, но еще распознаваемого кораллово-красного цвета первое издание «Левиафана» Йозефа Рота. Шеффель всё еще пребывал в смятении, держа в руках драгоценный экземпляр, выпущенный издательством Querido в Амстердаме.

— Такой тоненький томик, — он кричал и смеялся, — а сколько значит! Только представьте — напечатать немецкую книгу в Голландии в 1940 году!

Однако Паулини знал, что первая глава была выпущена уже в 1934-м, может даже в 1933-м, тут он был не совсем уверен.

— Ах, — воскликнул Шеффель, — как интересно! Неужели он так рано начал?

— Тогда произведение называлось «Торговец кораллами», — уточнил Паулини и спросил, как правильно произносится имя главного героя, Ниссена Пиченика, — с ударением на первый или второй слог?

Заинтересовавшись диалогом, к ним подошел мужчина, который читал курс литературы в вечернем университете. При всём уважении, Рот был одержим деньгами, он вытягивал их из издательств, как пылесос. Покинь Рот Амстердам, кассы издательства были бы опустошены и для других авторов не осталось бы ровным счетом ничего — что он хотел этим сказать? Рот был самым щедрым человеком, не имея при этом ничего за душой. Гораздо интереснее, как он передал эпоху, он словно развернул подзорную трубу и рассмотрел действительность с дистанции, которая требуется легенде. Шеффель кивнул, а преподаватель университета призвал не забывать, как относились друг к другу писатели тех времен. В итоге к ним присоединилась еще одна женщина, учительница немецкого и английского в близлежащей школе святого Креста, и призналась, что сама держала в руках этот том на прошлой неделе, но так и не решилась на покупку. Теперь же ее душа спокойна. Тридцать марок — дороговато. По словам Паулини, его мать приобрела том в 1952 году уже по завышенной стоимости в девять марок.

— Вот сколько времени «Левиафан» находится под нашей защитой.

Шеффель всё еще не мог прийти в себя от того, что до сих пор упускал из виду эту инкунабулу. Но это лишний раз служит доказательством того, как слеп человек, даже когда мнит себя зрячим.

Диалоги в магазине Паулини регулярно перерастали в разговоры маленькими или большими компаниями, которые вскоре — никто уже не вспомнит, каким образом — превратились в утренние встречи по субботам. Паулини, питавший любовь не только к Лессингу, Гёльдерлину, Гёте, Шиллеру, Новалису, Клейсту, Келлеру, но и к Гуцкоу, Раабе, Уланду и Шторму, считал себя вправе проповедовать в кругу равных. Однако собственные пересказы, к которым у него был талант, редко его удовлетворяли. Но стоило одному молодому актеру внести предложение, как Паулини тут же утвердил «Дикого человека» Раабе и «Эллернклипп» Фонтане в качестве первых к прочтению текстов. Так появились субботние чтения, на которых можно было услышать что-нибудь из канона Паулини. Каждые два месяца, а иногда и чаще, собиралось около тридцати гостей, которым Элизабет и Марион подавали напитки и закуски до окончания чтения новеллы.