Чтение онлайн

Начальник госпиталя и генерал стояли рядом, и, когда все кончилось, старшина невольно стал свидетелем их разговора. «Вот какие деревья сажаем, — сказал генерал, кивая на отесанный столбик со звездой. — Богато сажаем, кто урожай собирать будет?» — «Война, товарищ генерал. Травматическая эпидемия». — «Самое страшное, доктор, что эта эпидемия среди сильных. Какие ребята гибнут? Ты бы на них живых взглянул. Огонь!» — «Фашизм, товарищ генерал». — «То-то и оно. Вроде и оправдание на будущее есть. Фашизм — это серьезно, и кровь пролить, чтоб эту нечисть свести под корень, — дело святое, только раньше-то мы не с того конца эту редьку есть начали. Вот за это с нас спрос будет. От этого спроса ни за чины, ни за ордена, ни за победы не спрячешься, но, чтоб простил народ, воевать надо хорошо, будь она, эта война, проклята…»

Вспомнившиеся слова генерала перекликались со своими недоуменными вопросами, на которые никто не мог ответить, но чувствовалось, что многим это тоже не давало покоя, но шла война, и время от времени остававшееся неясным заслонялось солдатской работой, боями, маршами и разными другими делами — мало ли их на войне?

Впереди показался городок с темной иглой костела посередине. Из люка вылез лейтенант.

— Старшина! В Згеж входим! Наши из восьмого гвардейского передают, что кое-кого еще добивают. Поглядывайте по сторонам. Мы на проход рванем. На, поговори со своими. — Танкист стащил с головы шлем и показал, что надо подвинуться поближе, чтоб хватило шнура шлемофонов.

Старшина надел свою шапку на голову лейтенанта, а сам надел шлем. Из наушников донесся голос комбата Беляева.

— Любая группа «Кавказ»! Отвечайте!

«Кавказ», «Клин», «Калуга», «Коростень», «Кострома» — все позывные клепиковского полка — все, что начиналось на букву «к». «Кавказ» — позывной роты Абассова, и Фомин, стало быть, обязан ответить.

— Я — «Кавказ-3».

— «Кавказ-3»! Старшина? — радостно отозвался комбат. — Где ты? Где находишься?

— В город въезжаем, в Згеж!

— Понял тебя! Головным идешь! Я за тобой в пятнадцати километрах. Так и жми. Все целы?

— Все в наличии!

— Приказ один — двигаться вперед! Как понял?

— Понял! Приказ — вперед!

Любая немецкая служба перехвата от таких разговоров могла запросто свихнуться. Батальонная колонна пятнадцатикилометровой протяженности так и осталась навсегда для функабверовцев загадкой, и, выделяя по позывным части наших войск в открытых переговорах, — немцы хорошо это умели делать, — все равно ничего нельзя было понять — то у русских пропадали бригады и дивизии, чтоб на исходе суток объявиться западнее километров на пятьдесят, что выглядело совершенно неправдоподобно, то вылезал странный батальон, колонна которого по длине превышала дивизионную. Было над чем поломать головы.

Танкист, поняв, о чем говорил Фомин с комбатом, прокричал:

— Наше начальство только что то же самое благословение мне передало. Вперед — и никаких гвоздей! Пока горючки хватит!

Если в Лодзи ночью не было видно никаких следов боя, то в этом городишке получилось совсем иначе. На центральной улице, у ратуши, передовые танковые подразделения нарвались на баррикаду, и бой был короткий и жестокий — у вывороченных телеграфных столбов стояли две сожженные тридцатьчетверки, валялись немецкие трупы, и стекла домов были в пулевых пробоинах. Где-то в глубине города, на восточной окраине, еще шла перестрелка, и от общей колонны отделилось два грузовика с пехотой на помощь. Остальные же, в том числе и самоходки со взводом Фомина, продолжали идти по шоссе.

Згеж остался позади.

Массивный и мощный «хорьх» с африканским камуфляжем пробирался по южным пригородам Берлина. Бомбардировки англичан и американцев мало тронули эту часть города, но все равно к аэропорту Иоганнисталь Адлерсхоф нужно было именно пробираться — улицы оказались забитыми из-за аэростатов воздушного заграждения, и дорожная полиция, строго следившая, чтоб поток движения не превышал одной машины на пятьдесят метров улицы, рассортировывала автомобили по боковым направлениям, невзирая на чины и ранги сидящих в них. Исключения делались только для машин СС, рейхсляйтунга — верхушки НСДАП и автомобилей поименного списка, подписанного гауляйтером Берлина, военным комендантом и корпусфюрером НСКК — главой военизированной службы автомобильных перевозок с иерархией и уставом войск СС.

Пятнистый «хорьх» когда-то числился в этом списке, но времена меняются, и теперь он послушно следовал указаниям полицейских, петляя по кварталам Лихтенфельда и Темпельхофа к цели.

Раньше машина принадлежала гаражу фельдмаршала Роммеля, и «лев Африки» в память о ливийской эпопее запрещал перекрашивать машину. Фельдмаршала после Тобрука возвели в ранг национального героя, из Африки его встречал сам Гитлер, но высокие взлеты в рейхе иногда плохо кончаются, и после генеральского путча фельдмаршалу ничего не оставалось делать, как под давлением обстоятельств перейти в сонм павших героев — он оказался связанным с заговорщиками.

«Хорьх» пережил своего титулованного седока и вместе с шофером-обер-ефрейтором был передан в штаб воздушно-десантных войск генералу Штуденту. Там шофера потихоньку и без лишнего шума разжаловали в рядовые — просто приказали спороть пехотные нашивки, а вместо них выдали петлички фальширмягера с одной птичкой, что обозначало звание рядового в воздушно-десантных войсках. Шофер в первую же выплату жалованья, недополучив пятьсот рейхсмарок, составлявших ту самую разницу, что он потерял, лишившись обер-ефрейторского чина, напился и был пристрелен сверхбдительным часовым из военизированного лагеря гитлерюгенда — шла война, и у мальчишек все должно было быть настоящим. О смерти бывшего ефрейтора никто не вспоминал, но оберст Хайдте, получивший машину, проездил на ней недолго — спустя два месяца в Арденнах погиб с остатками батальона, не дойдя до городка Спа, где расположился штаб первой американской армии. Машина опять опустела. На этот раз надолго. Кто-то из штаба мрачно пошутил: «Три головы не подошли к одной короне», — намекая на заводскую марку «хорьха» в виде буквы H с короной поверху. Тогда и вспомнили про бывшего ефрейтора, и все офицеры штаба ВДВ стали избегать поездок на злополучной машине, суеверно полагая, что принесший несчастье лимузин надо обходить подальше. На всякий случай.

Нынешний пассажир был всего-навсего обер-лейтенантом. Его звали Готфрид Розе. Однако, несмотря на незначительный чин, миссия, к которой он себя готовил, считалась сверхважной, и суеверным он себя не считал, поэтому, когда в штабе из-за загруженности остальных машин ему достался роковой «хорьх» с нехорошей репутацией, обер-лейтенант, не раздумывая, сел в пятнистого монстра. Он был окрылен возложенными на него надеждами. Да, пока он обер-лейтенант, но Бонапарт тоже был поручиком, и, может быть, то, что предстоит сделать ему, Розе, затмит Тулон, Арколе и Аустерлиц. Тем более что его имя уже известно в самой «стратосфере» рейха.

Сегодня ночью его вызывали к Геббельсу, который до того и не подозревал о существовании обер-лейтенанта. Суть вызова состояла в том, чтобы гауляйтер Берлина получил конкретного исполнителя своей идеи.

Возвысившийся после «телефонного путча» Геббельс, ободренный вернувшимся расположением и доверием фюрера, несмотря на свой далекий от военных дел пост, стал позволять себе вмешиваться в них помимо командования, и, несмотря на протесты Кейтеля и Иодля, Гитлер этих попыток не пресекал и если не одобрял их, то молчаливо соглашался.

На общем фоне растерянности в ставке и практической беспомощности перед фактом катастрофы рухнувшей на Висле обороны Геббельс был одним из немногих, кто осмеливался что-то предлагать фюреру, ссылаясь при этом на авторитет… самого Гитлера.

То, что не смогла сделать вся армейская группа «Центр» на Восточном фронте, должен был осуществить обер-лейтенант Розе с ротой своих парашютистов. «То, чего не может глыба, лежащая на дороге, способна сделать песчинка, брошенная в глаза врагу», — говорил Геббельс будущему «спасителю Германии».