Чтение онлайн

— А-а-а-а! Нас, как кабанов, смолить! Я ихнюю маму… — по-черному выругался танкист и, выдрав из висящей на животе кобуры ТТ, ткнул им в сторону деревушки, — наизнанку повыворачиваю! За мной! — И кинулся вперед, где автоматчики Беляева добивали немцев из огнеметной засады.

«Срежут его», — подумал про танкиста майор, но мешать и становиться на дороге человеку в крайнем состоянии запала было невозможно — такой мог и по своим начать палить, если бы подумал, что ему хотят помешать. Все равно человек в таком состоянии никаким рассудочным доводам не подвластен.

Единственный танк продолжал двигаться вперед, и атакующие поневоле вытягивались за ним, и по танку уже начали бить из развалин деревни фаустпатронами, но пока не попадали.

— Фаустников дави! — крикнул комбат, и это было лишним, потому что и справа и слева от него бойцы стреляли туда, откуда только что вылетали свистящие полосы дыма и пламени. Метров шестьдесят было до руин, когда последний танк подорвался на мине. Машина крутанулась на месте, и тут же в нее, словно притянутые магнитом, рубанули два фаустпатрона.

Из машины никто не вылез, когда она полыхнула, и Беляев знал, что вылезать некому, потому что видел, что бывает там, под броней, когда ее прошивает кумулятивный заряд. Расплавленный металл жжет даже то, что, по человеческому разумению, и гореть не должно.

— Всем отойти! Давай отсюда, славяне! — Комбат едва успел отогнать, оттащить за шиворот непонятливых, кто еще продолжал прятаться за броней, не понимая, что танк в пламени опаснее, чем плотная, но все-таки пока неприцельная стрельба со стороны Липских Буд.

Машина взорвалась, и башню отбросило в сторону.

Пришлось залечь.

Никто не давал такой команды, но огонь немцев становился от минуты к минуте все жестче и прицельней. Комбат понял, что и на этот раз атака не удалась.

Менее всего в данной ситуации майора Беляева заботила собственная жизнь. Он, как большинство офицеров, выросших на этой войне, научился смотреть на нее сбоку. Человек в офицерских погонах должен водить людей в бой, беречь их жизни на войне в той мере, что определена приказом свыше, и воевать, то есть стоять, где поставили, идти, куда послали, занимать то, что приказали. Это вовсе не обозначало, что офицеры превратились в ограниченных окопных службистов. Ограниченность условий задачи совсем не обозначает ограниченность методов ее решения. Три года войны не прошли даром, и именно в последнем командиры батальонов и полков заметно прибавили, а это, в свою очередь, стало одной из причин впечатляющих побед сорок четвертого года. С грамотными комбатами штабам воевать стало много легче, хотя, конечно, на войне понятие «легче» очень относительно, особенно если не все ладится.

Беляев представил себя на месте штабного оператора и подумал, что там сейчас тоже несладко: полетели к чертям собачьим все графики движения, время переноса огня, ввода резервов и все на свете только потому, что дивизия затопталась около окаянных Липских Буд. То, что топталась вся дивизия, он не сомневался — полосы, отведенные полкам и батальонам, были узкие, и, если б где-то получилось лучше, батальон давно бы сняли и ввели в пробитую другими брешь, а если не ладилось только у него одного, то давно бы начальства накатило от полкового и до дивизионного. А то никого.

— Придется назад отходить, товарищ гвардии майор, — проговорил лежащий рядом боец с белой тряпкой, завязанной на шее на манер плащ-палатки, — так многие делали для маскировки. — Туман рассасываться начинает, а развиднеется — сразу припухнем тут. Они, суки, в земле закопаны, а мы на снегу. До ночи докукарекаем или задубеем. — Он выдохнул, показав, как дыхание схватывается морозным паром, потом лег на спину и закрыл глаза, сказав мечтательно: — После войны в жаркие страны подамся.

Комбат не стал подтверждать догадки бойца насчет отвода и промолчал в ответ на такой прозрачный вопрос, мол, что ты, комбат, думаешь? То, что интересуется, — не помеха.

Боец понял, что майор прояснять положение не будет и «военная хитрость» не удалась, опять перевернулся на живот и стал изучать развалины, потому как начальство отходить не собиралось, и брать у фашистов эту груду камней придется ему и остальным, таким же, как он, рядовым и безымянным. Майор и в самом деле не помнил фамилии этого бойца, прибывшего с недавним пополнением.

— Ну что, увидал свою Африку? — спросил комбат.

— Два пулемета, третьего не видать. Хорошо зарылись.

Последнее явно относилось к расчету третьего немецкого пулемета, там за прицелом сидел ас — очереди были короткие, и грамотно чередовался огонь по фронту и в глубину, и в качестве начального, основного ориентира в условиях ограниченной видимости немец избрал танк. Время от времени на крыльях и катках танка прощелкивала коротенькая — три-четыре патрона — очередь, и по звездочкам трассеров пуль, отскакивающих от брони, пулеметчик регулировал настильность траектории на поражение и вправо и влево от машины. «Обнаружить его поскорее надо и минометчикам поручить», — прикинул про себя Беляев.

— Кажись, вас, товарищ майор, ищут, — оторвался от наблюдения боец в белой накидке, тот самый, что говорил про жаркие страны.

Сзади подполз лейтенант из связи полка.

— Начальник штаба послал, товарищ майор! Комдив бушует: «Пускай выходит на связь. Живой или мертвый». Рация сзади осталась. Метров пятьдесят. «Клин» ждет на приеме.

Комбат поглядел на часы. Оказалось, что с начала его атаки вместе с танками поддержки прошло семнадцать минут. Не хватило еще чуть-чуть, чтоб подойти к развалинам на гранатный бросок. И держат-то всего те два пульсирующих желтых пятнышка и еще одно, такое же, как эти два, но до сих пор не обнаруженное. Но эти пока палили нервозно, длинными очередями. Что-что, а патроны экономить немец не обучен. Стволы греются, а им плевать — меняют стволы. Ствол МГ меняется за четыре секунды. В бою четыре секунды вмещают два своих броска гранаты, двадцать метров пространства, очередь на весь автоматный диск и еще много-много чего.

«Пред ясны генеральски очи так и так буду, а вот попробовать на смену ствола угадать — это надо сейчас», — подумалось Беляеву, и он, найдя у себя на груди болтавшийся на веревочке свисток, трижды длинно свистнул, что обозначало для всех: «Внимание!» Ответили разноголосо и со всех сторон все командиры, что были в цепи. Он вслушался еще, и вдруг ухо уловило странный сбой в стрекотании немецких пулеметов, а когда с той стороны донеслось два гранатных хлопка, резких и звонких, какие дают только наши гранаты с прочным литым корпусом — их Беляев мог отличить в любом хаосе звуков, то он не стал мешкать и подал сигнал атаки.

Через десяток секунд они вмешались в короткую рукопашную, и оказалось, что Беляев вовремя пришел на подмогу своим из роты Абассова.

В развалинах шла драка. Гранаты, ножи, приклады — все шло в ход, и, стараясь выдерживать направление, комбат продвигался дальше в глубь развалин, подвалы которых были превращены немцами в солидный опорный пункт.

Граната в черную дыру входа.

За ней — очередь.

Рядом хрип и ругань.

Бешенство рукопашной заражает кровавым хмелем головы и души.

Некогда думать о чем-либо другом, когда надо достать, завалить чужого и увернуться самому от лезвия длинного тесака саперного унтера, свалить его из автомата, и найти в себе радость от того, что эти Буды наконец твои и никакая сила тебя отсюда не выковырнет. «Молодец, Абассов!»

Однако Абассов был в данном случае ни при чем. Он с двумя взводами еще продолжал лежать по другую сторону деревушки, а пулеметы были подавлены взводом Боровкова. Оказалось, что Абассову надо было идти на выручку — его там плотно зажали с двух сторон, и комбат отправил Абрамова, а сам майор организовал расчистку развалин от засевших еще кое-где остатков гарнизона. Пока этим занимались, Абрамов вместе с взводами Абассова захватил западную окраину руин. Липские Буды были заняты батальоном.