Чтение онлайн

Все собравшиеся смотрели на старшину и оставшегося за порогом Кремнева — тот вроде бы и присутствовал, а вроде бы и нет — и старшине показалось, что даже спящая Венера, которую по приказу лейтенанта — может, и его разбудить? — затащили сюда, в подсобку, сейчас проснется и любопытно уставится на него, как вот эти обалдуи, надумавшие таким образом отмечать первый день своего освобождения. В душе старшина ругался самыми последними словами и на поляков, и на Кремнева, и на женщину, из-за которой разгорелся сыр-бор. Хозяин, как назло, сиял подобострастием. Фомин, поглядев на розгу в хозяйской руке, потянулся к ней.

— Дай-ка сюда. И ты тоже, — это относилось к официанту.

— Пан желает карать? — Официант отдал розгу с церемонным поклоном, будто прислуживал за столом.

— Не желаю, — сказал старшина. — И вам не советую. Мужики, называется.

Старшина брезгливо отбросил прутики в угол, к голику, из которого они были выдраны, хотел было уйти, но, поглядев на исполосованное тело, остановился, сказал Кремневу:

— Сумку санитарную притащи. На самоходке. Сзади, где трос.

— Угу, — ответил Кремнев и скрылся и через некоторое время притащил то, что просил старшина.

Фомин разодрал вощеную оболочку индпакета, полил йодом из плоской трехсотграммовой бутылки с завинчивающимся горлышком и коснулся самодельным тампоном саднившей кровью спины неподвижно лежавшей женщины, и она, до сих пор не проронившая ни звука, вдруг дернулась всем телом, придушенно вскрикнула и затряслась в рыданиях. Плакала она молча, но колотило ее так, что лавка ходила ходуном.

— Да лежи ты! Совсем не больно, — по привычке, словно говоря с раненым, прикрикнул старшина, в котором проснулся санинструктор.

«Надо же так, — Фомин все с большей и большей злостью думал об окружающих. — Небось какому-нибудь паршивому унтеру щи пересолить боялись, а на девку накинулись».

Закончив обрабатывать ссадины и кровоподтеки, Фомин выкинул тампон и оглядел недоуменно молчащих ресторанных.

— Больше самосудов не устраивать. А то…

Что будет или что он может сделать, старшина не договорил, потому что сам не знал, но вышло строго и внушительно.

Кремнев разбудил себе смену, а старшина опять улегся на прежнее место и заснул сном праведника. Бессонницы в списках солдатских хворей не значатся. Тем более в девятнадцать лет.

Удалось поспать почти до самого рассвета. Только к утру радист принял приказ всем танкам, самоходным орудиям ударных соединений с десантом двигаться на Згеж и догонять авангарды, ушедшие за ночь по разным, расходящимся направлениям к Варте.

Служащие ресторана сами на скорую руку соорудили завтрак. Потом пошушукались между собой, и две молоденькие официантки подали к еде светлый желтоватый напиток в тяжелых пузатых стаканчиках.

— Прошу, панове. — Худенькая светловолосая полька подошла с подносом к лейтенанту и Фомину, стала, опустив глаза.

Танкист отхлебнул и зажмурился от удовольствия.

— Райские харчи, старшина. Пей. Это яблочная, мы ее еще в Маркушове, под Люблином, освоили. Вроде сладенькая, а бодрости придает и греет.

Руки у официантки мелко дрожали, и единственный стакан, предназначенный Фомину, ходил ходуном. «Что с ней? Больная, что ли?» Фомин начал было соображать, как спросить, чтоб полька поняла, и только тут до него дошло, что перед ним стоит та, которую он сегодня ночью избавил от унизительной экзекуции. Это точно была она. Искусанные губы подведены помадой, но глаза не зарисуешь — от ночных слез они были припухшими, покрасневшими.

— Чего ты на нее уставился? — толкнул под бок танкист. — Пей, не вводи девку в краску.

Фомин взял стопку и проводил девушку взглядом. «Красивая. Таким при немцах хуже всех было». Яблочная тоже была хороша и прокатилась по горлу сладким и терпким комком. Вокруг шумели свои: веселые, выспавшиеся, живые. Подтрунивали:

— Место хорошее. Харчи, выпивка и тепло, как после окончательной победы.

— Думаешь, все так будет.

— Санаторий!

— Смотри! Девки все на каблуках. С такой бы у нас по деревне пройти — все бы с печек попадали!

— Что толку по деревне? Вот за деревней…

— А у меня, пишут, что в деревне, что за деревней — все поросло. В сорок третьем спалили, суки…

Лейтенант поглядел на часы.

— Все! Кончай ночевать, славяне! Давай к машинам!

Народ потянулся к выходу. Никому не хотелось уходить из тепла, уюта, но все они были солдатами, и война требовала свое. Фомин, уже давно усвоивший, что выполнение всех приказов надо начинать самому, тоже пошел к выходу, но лейтенант окликнул его:

— Старшина! Погоди. Давай на дорогу разживемся у хозяина этим антифризом, что нам подносили. Не спирт, конечно, но греет. А то ресторанов в нашей жизни, может статься, больше не предвидится. Будет чем водителей поддержать. — Лейтенант достал из кармана комбинезона деньги, и Фомин добавил все, что оставалось от гвардейского старшинского жалованья — что-то около трехсот рублей, и они вдвоем пошли втолковывать хозяину, что им требуется.

Оба, и танкист, и Фомин, твердо помнили приказ — у поляков даром ничего не брать, платить, как положено, и помнить про освободительную миссию Красной Армии. Хозяин сразу сообразил, что к чему, деньги взял, пересчитал, будто всю жизнь считал советские, и приказал своим, и те вытащили корзину с бутылками. Две из них коммерсант сунул в руки лейтенанту и Фомину.

— То коньяк Франции, панам офицерам. Для жолнежей вино.

— Не поморозим славян, старшина! — хохотнул лейтенант и весело подхватил корзину, потащил к выходу, и, когда Фомин придерживал дверь, чтоб пропустить танкиста с его веселой поклажей, лейтенант, понизив голос, поинтересовался: — Чего та паненка тебя глазами обстреливает? Так и зыркает. Подозрительно. И когда только люди успевают?

Он уволок корзину, и с улицы раздавался его голос: «Разбирай, орлы! Для медицинских нужд!» — а Фомин смотрел на польку, и она смотрела на него, потом отвела взгляд, попыталась сделать движение, будто собралась уходить, но не ушла, и старшина вдруг ни с того ни с сего вспомнил, какая у нее исполосованная спина, и почувствовал, что краснеет и становится жарко. Он не знал, что надо говорить и надо ли вообще говорить что-нибудь, подумал и пошел к выходу, спиной, затылком чувствуя, что за ним идут. Она идет за ним. И не ошибся. В тесном коридорчике черного хода, застегивая полушубок, он почувствовал, что сзади его потянули за рукав. Робко.

— Пан офицер! — горячо шептала полька, и голос ее дрожал. — Пан офицер! — повторила она. — Не верце тому… Не верце в то кламство… Неправда то.

Она припала губами к его руке, и старшина почему-то страшно испугался, что, не дай бог, кто-нибудь из своих вернется и увидит его с этой бедолагой вместе. И жалко было искалеченную войной женскую судьбу и беду вот этой, что прилепилась к руке, а всей-то беды и было, что красота и молодость, которую свои защитить не смогли, а чужие растоптали, как топтали все, что лежало на их пути.