Чтение онлайн

Майор знал, что практически находится в окружении, но ни он, ни танкисты его батальона, ни десантники не придавали этому ровно никакого значения — у всех, кто сейчас находился на самом острие фронтового удара, было твердое сознание превосходства их сил над любыми силами, которые могли бы как-то противоборствовать им. Это не было угаром, опьянением победы. Скорее это можно было назвать интуитивным осознанием соотношения сил на сегодня между наступающими и обороняющимися.

Все пространство между Вислой и Вартой к утру двадцать второго января, дню, в который батальон Пинского перерезал коммуникации рейха, напоминало слоеный пирог, если посмотреть на детальную штабную карту. По одним дорогам наступали войска наших фронтов, по другим отступали немецкие, а были и такие, на которых, в силу инерции приказов или из-за отсутствия связи, полки и батальоны резерва вермахта еще двигались на восток, где, по представлениям их штабов, еще была линия фронта, хотя на самом деле ее давно не существовало.

Более или менее значительные города просто обходились наступавшими, обтекались танковыми армиями, и боязнь окружения выталкивала из них гарнизоны, иногда довольно многочисленные. Так было в Лодзи, в Варшаве, в Кракове и Ченстохове, но по мере приближения к Одеру положение стало иным — гарнизоны перестали покидать обороняемые населенные пункты. Оказалось, что всем войскам зачитали переданный по радио приказ Гитлера:

Но ни один, даже самый грозный приказ, не начинает действовать сразу и мгновенно, и, несмотря на начавшее нарастать сопротивление обороняющихся на подступах к Одеру, войска фронтов Жукова, Рокоссовского, Конева и Петрова продолжали двигаться вперед, и командиры самых разных степеней — от роты до дивизии, оказавшись на самом острие стрел, прочерченных маршальскими карандашами, просто шли и шли вперед, захватывая безымянные высоты, скрещения дорог, речные переправы. Каждый из этих пунктов не был исключительным, ключевым и важным, но в сумме своей это движение вперед везде, в любое время, любыми силами, несмотря на кажущуюся стихийность, давило и перемалывало не столько количественные силы германских армий, сколько впечатляло именно высшие штабы вермахта своей непредсказуемостью, скоростью, оказывая на них влияние, суть которого изложит Гудериан:

Шок наступил и у союзников. Не зря Рузвельт писал в те дни Верховному:

Расшаркался и Черчилль, правда, чуть позднее:

Глав союзников можно было понять. До конференции в Ялте оставалось немного, и заранее раскланяться со Сталиным было не лишним. Человек, у которого под рукой армии, способные при нынешнем характере войны проходить по четыреста километров в неделю, стоил того, чтоб в обращении к нему не жалели эпитетов. В преддверии переговоров с Россией, где будет стоять вопрос о государственных границах в послевоенной Европе, все происходившее на Востоке наводило на размышления, что оказать какое-нибудь давление при нынешнем положении вещей будет весьма затруднительно.

Взвод Фомина, получив свой участок круговой обороны от майора Пинского, приспосабливал старые развалины под огневую точку. Здесь же приткнулись САУ. В остывших телах самоходок было холодно, но там, невзирая на холод, спали механики-водители, которые всю ночь вели машины в непроглядной серости, скорее чутьем, чем зрением угадывая дорогу. Остальные члены экипажей занимались ремонтом и чисткой техники: пытались починить выбитые еще в Лодзи фары, перебивали пальцы гусениц, ставили выпавшие шплинты, чистили масляные потеки в моторных отсеках и снаружи.

— Скребницей чистил он коня, а сам ворчал, сердясь не в меру: занес же вражий дух меня на распроклятую квартеру! — продекламировал Ряднов, подошедший к танкистам. — Чего это вы его, ребята, натираете, как белого генеральского коня. Не один хрен на каком воевать? Пошли к нам, мы концентрат разогрели.

Однако его предложение было встречено не так, как он ожидал. Лейтенант, слышавший все сказанное, тут же поставил его по стойке «смирно».

— Ты, пассажир! — вышел из себя танкист. — Ты в танке никогда не горел? Чего молчишь? Быков! — крикнул он, и на оклик прибежал наводчик из командирского экипажа с иссиня-багровыми пятнами на лице и шее. — Вот, Быков, расскажи товарищу пассажиру из славной гвардейской пехоты, зачем мы каждое масляное пятнышко вычищаем, а то он не знает и басни Крылова рассказывает.

— Это не Крылов, товарищ лейтенант, а Пушкин, — оправдался Ряднов, но поправка не спасла, а усугубила положение.

— Не товарищ лейтенант, а товарищ гвардии лейтенант — вот что важно, а Крылов там или Пушкин — это стихи в боевой обстановке вредные, потому что любое масляное пятно на двигателе способствует, скажи ему, Быков, чему способствует?

— Воспламенению боевой машины, товарищ лейтенант, — сказал Быков и кивнул на Ряднова, — только он-то этого не знал.

— Мне все равно, как подрывается боеготовность — по знанию или по незнанию, с Крыловым или с Пушкиным. Еще раз такие разговорчики услышу — обеспечу полную катушку «губы» — все двадцать суток строгого. Уразумел?

— Уразумел, товарищ гвардии лейтенант.

— Можешь идти. И помни… — Лейтенант усмехнулся и добавил: — …Чудное мгновенье, когда тебя учили, на чем держится порядок в танковых войсках.

Обиженный Ряднов крутнулся так, что, будь вместо валенок сапоги, из-под каблуков бы искры посыпались, и продемонстрировал знание статьи строевого устава, где говорится о подходе к начальнику и отходе от него.

— А-а-атставить! — пропел лейтенант. Ряднов, успевший сделать несколько шагов, остановился и прикидывал про себя, какую оплошку мог еще допустить, повернулся «кругом» уже не так лихо, как в первый раз. — Ты зачем приходил?

— Вас на обед звать.

— Так бы и сказал. А ты танкистов баснями кормить. Помоги Быкову бутылки донести. Обед так обед. Что там у Пушкина на этот счет сказано?

Однако Ряднов промолчал, не желая далее развивать столь невыгодный для себя поэтический диспут, и направился с Быковым за яблочной, которую купили еще в лодзинском ресторане.

Танкист и Ряднов еще загружались — наводчик передавал бутылки с яблочной через люк водителя, когда из-за леса на малой высоте вынырнула пара «худых» — так называли на фронте «мессершмитты». Они шли на высоте верной штурмовки наземных целей, и все, кто был около самоходок, ткнулись носами в землю.

— Воздух!

Но «мессеры», набирая высоту, ушли на восток. Но буквально через несколько секунд за ними пронеслась еще одна пара, потом четверка, и ни один из них не сделал боевого захода. Бойцы, тревожно поглядывая на небо, вернулись к своим делам — не век же лежать.

— Товарищ лейтенант! — позвал дежуривший на приеме радист. — Комбат вызывает!

Лейтенант бросился к рации, и было слышно, как он весело кричит в ответ: «Понял! Есть!»

Это был приказ Пинского — заправить одну самоходку остатками горючего с двух остальных машин, посадить на нее сколько возможно десантников, и, не дожидаясь дополнительных распоряжений, присоединяться к «коробочкам», что скоро пройдут мимо. Самому лейтенанту Пинский приказал оставаться.