Чтение онлайн

Совещание кончилось. Все стали расходиться, Клепиков застегивал планшетку у двери, когда генерал его окликнул:

— Останься, Клепиков.

Генерал прикрыл дверь, жестом показал на лавку.

— Знаешь, зачем оставил?

— Нет, товарищ генерал.

— После штурма забираю у тебя Беляева. Думай, кого на батальон назначать будем — Абрамова или кого еще?

— Беляева на оперативный? Потянет, товарищ генерал.

— Куда назначить, я найду. Это моя забота, а про батальон мне ответь, Вениамин Степанович. Не крути.

— Абрамов вполне достоин.

Вопрос был непростой. Капитан Абрамов, нынешний зам у майора Беляева, давно бы и сам ходил в комбатах, если бы не закрутил романа с военфельдшером Чепраковой. Что в этой Клаве он нашел — непонятно: рост — метр с шапкой, курносая, стриженная под мужской «бобрик», в выражениях, мягко сказать, невоздержанная — ее связисты в дивизии узнавали сразу по первым трем словам, которые ни в одном рапорте и написать-то было нельзя. Генерал сам ей обещал за сквернословие много суток жизни на гауптвахте. С Абрамовым дважды говорил начальник политотдела дивизии и несчетно — замполит полка, но похоже, что душеспасительные беседы на заместителя командира второго батальона не влияли. Ссориться с политотдельцами комдив не хотел и назначать Абрамова на батальон не стал, и тогда прислали Беляева, «попридержав» в капитанах реального претендента на должность.

Но это была еще одна сторона дела. Говоря о «ком-то еще», генерал имел в виду ротного Абассова, но прямо Клепикову не говорил — в армии высказанное пожелание начальника — это форма приказа, и Хетагуров хотел, чтоб командир двести сорок шестого сам догадался, о ком идет речь. Тут была своя причина. Абассов был осетин, как и генерал, а значит, почти родственник, и выдвигать родственника, пользуясь своей властью, Хетагуров никак не хотел. Вот если бы из полка, снизу, представили. Абассов — боевой офицер, воюет хорошо и выдвижения вполне достоин — за нерадивого осетин Георгий Хетагуров не стал бы беспокоиться, будь он хоть трижды родственником.

— Мое мнение — Абрамова, — твердо сказал Клепиков и, показывая, что соображения генерала насчет земляка ему известны, добавил без обиняков: — Абассова можно на курсы «Выстрел» отправить. Там его до нужной температуры остудят, а то горяч. Иногда слишком.

— Мнение командира полка мне понятно. Больше не держу. Свободен. И поговори ты там с Абрамовым, ну и с этой, с ней. Пусть они рапорта по команде напишут — женим, в порядке исключения, если так всерьез. Свадьбы — это по части замполита, но он нас за инициативу простит. Я так думаю. Как думаешь?

— Тут вам видней, товарищ генерал.

Клепиков вышел от комдива и позвал своего адъютанта — «лейтенанта Кольку», как того звали по всей дивизии, потому что был он из тех, кого принято называть «рубаха-парень». Они шли к себе в полк, когда Клепиков поинтересовался:

— Николай, ты когда-нибудь жениться думаешь?

Адъютант от негодования даже остановился. На его лице было ясно написано недоумение и досада по поводу того, что серьезный боевой человек, командир полка, у которого завтра бой и все такое, тратит время на такие пустяки.

— Я что, с печки упал, что ли? Дуры они все. Я вон и Абрамову про Клавку так сказал, а он… — Адъютант понял, что вгорячах проговорился, и замолчал. Даже засопел.

«Пацан, — подумал про Кольку Клепиков. — В семнадцать — училище, через год — лейтенант, и у меня полгода». Но вслух сказал, пытаясь все-таки уточнить, что произошло у Абрамова и о чем Колька до сих пор не сказал.

— Что он? Договаривай, если начал.

— Поставил меня по стойке «смирно», сопляком обозвал и пообещал морду набить, если еще сунусь в то, что не понимаю.

— И ты на него злишься? Зря. Если б на месте Абрамова я был… Знаешь бы, как все обстояло?

— Так вы ж командир полка, я вам на замечания никакого права не имею, товарищ подполковник.

Адъютант произносил «подполковник», глотая букву «д» и выходило «поолковник». Это был не подхалимаж. Колька был на него абсолютно не способен. Он просто любил Клепикова.

— По твоей глубокой теории, боевой мой адъютант, мне замечаний делать нельзя, а старшим по званию, фронтовикам, можно. Абрамов с сорок второго на фронте, и то, что он капитан, а я подполковник, еще ничего не значит. Важно, что ты пока лейтенант, и хоть считается, что пороху понюхал, а роту тебе давать рано. Ты у Абассова поменьше учись, хоть там храбрость через край прет. Ты лучше к таким, как Абрамов, приглядись. Он без шума, без гонора, а везде успевает и многое может. Одно только позабыл сделать. Я тебя не зря спросил, что бы я на месте Абрамова с тобой сделал. Отвечаю. Все то же самое, что и он, кроме одного — морду не в следующий раз бы пообещал набить, а немедленно, как говорится, не отходя от кассы. Не лезь туда, где ни хрена не понимаешь. У него и так советчиков хоть отбавляй, и ты туда же.

Лейтенант обиженно молчал, Клепиков знал, что все сказанное им Кольке раз и навсегда усваивается прочно и намертво, потому что он сам для адъютанта был живым воплощением кодекса офицерской чести. Клепикову и самому не хотелось лезть в личное дело Абрамова, но сегодняшним разговором генерал обязал его к этому, и он, командир полка, мог показаться Абрамову таким же нахальным и бесцеремонным, если бы сунулся к капитану так же, как его Колька. Он ни на минуту не забывал, что капитану Абрамову завтра идти в бой, вести людей, а послезавтра — принимать батальон у Беляева и командовать дальше, а ставить на батальон человека с раздерганной личной жизнью — это нехорошо, и пусть считается, что время военное и все остальное, кроме войны, можно задвинуть на второй план, сам Клепиков так не считал. За спиной у солдата, у каждого фронтовика, не должно быть руин и обломков любви, семьи и всего остального, что могут сделать свой. Враг — это другое дело. На то он и враг. И если от него в душе ненависть, то она воевать помогает.

«С любовью на войне — одни хлопоты», — думал Клепиков и не догадывался, что шедший за ним Колька держался того же мнения.

Первый штурм Познани не удался. Нигде и никто не выполнил поставленных штабами задач. В восемьдесят второй дивизии Хетагурова батальоны не вышли к Варте, как планировалось, а застряли в пригородах, пройдя сотню-другую метров от исходных. Но совсем бесполезным день назвать было нельзя — он дал ответы на многие вопросы, которые занимали командирские головы накануне штурма. Теперь точно можно было сказать, что немцы уходить из города и прорываться на запад не собираются, выбить их из города будет стоить много сил и крови, а утверждения пленных насчет того, что «Познань — это немецкий Сталинград», совсем небезосновательны, потому что система огня, сильный гарнизон, запасы техники и продовольствия у немцев тут солидные, не зря крепость была заложена здесь еще со времен франко-прусской войны.

Как выяснилось, вокруг города был выстроен целый пояс фортов. На карте штаба корпуса почти девственно чистой накануне, к началу штурма как из рога изобилия возникали элементы устойчивой и мощной позиционной обороны с использованием старых и новых фортификационных сооружений, домов и подвалов, оборудованных под огневые точки — все это было по периметру, по внешнему обводу обороны крепости, а внутри всего этого находились еще четыре равелина и четыре редута цитадели, и она вместе с укрепленным Хвалищевским островом блокировала все переправы через Варту в черте города.

Было и еще одно обстоятельство, на которое поначалу никто не обратил внимания. Познань, отторгнутая от Польши, была провозглашена Гитлером столицей новой земли Германии, то есть собственно рейха, нареченной Вартенландом. Одно дело терять территории чужие, завоеванные, но объявить немцам о потере Познани — это было равносильно признанию того, что русские вступили на территорию рейха. Этого Гитлер не мог допустить и объявил оборону Познани не только делом армии, но и делом НСДАП. Именно поэтому комендант Коннель получил эсэсовский чин бригаденфюрера и неограниченную власть. Именно поэтому до самого конца, до апреля, радио и газеты уверяли берлинцев, что окруженные крепости рейха Торн, Шнайдемюль, Познань продолжают держаться в тылу подошедших к Берлину войск Жукова и Конева.