Чтение онлайн

«Остальное время, — сообщал Дмитриевский, — я посвятил исполнению своих обязанностей церковного старосты и оставался в храме». Далее один из служителей предупредил профессора: «“Вас собираются арестовать, скройтесь”. Я ответил: “Скрываться я не желаю и не могу, ибо всегда могут меня отыскать. За собой никакой вины не признаю, так как говорил то, что считаю необходимым для данного времени”». Потом «появились в церкви какие-то военные люди, говорили с моими прихожанами, входили в алтарь, а около двух часов удалились из храма». По словам профессора, «успокоению умов содействовало» и «объяснение» настоятеля храма иеромонаха Неофита. На данном показании расследование факта произнесения «контрреволюционной» проповеди завершилось.

Только 29 мая уже избранный Петроградский архиереем архиепископ Вениамин направил отчет о расследовании данного случая обер-прокурору Синода. «Епархиальное начальство, — сообщал преосвященный, — рассмотрело обстоятельства данного дела и признало желательным проповеди с церковной кафедры... лицам светского звания, получившим высшее богословское образование. Постановило в предупреждение на будущее время жалоб, подобных настоящей, просить профессора Алексея Дмитриевского, чтобы он в своих проповедях с церковной кафедры не касался вопросов политических». В ответном послании обер-прокурор спешил предупредить столичного архиерея, что при повторении такого рода проповедей «вся ответственность за таковые пред гражданской властью всецело должна быть принята епархиальным же начальством».

Следует отметить, что произнесение Дмитриевским 5 марта проповеди такой направленности является фактом почти исключительным. Настроения в среде высшего и особенно низшего духовенства были довольно радикальны и даже революционны: с амвонов храмов и со страниц церковных изданий звучали совсем другие «песни» — о «проклятом самодержавии» и о «взошедшей заре свободы». (Конечно, впоследствии, уже через несколько месяцев, многие буквально благословлявшие революцию будут слать ей проклятия.)

Показательна также резко отрицательная реакция Дмитриевского по поводу уничтожения и осквернения символов старой государственности. Данный процесс принял сразу после революции массовый характер, что позволило современному исследователю Колоницкому говорить даже о своеобразной «символической революции». Дмитриевский явно не испытывал всеобщей эйфории по поводу смены власти и говорил об опасности установившегося двоевластия.

Только счастливым стечением обстоятельств можно объяснить то, что профессор не был арестован сразу после произнесения проповеди. (Дмитриевскому еще предстояло пережить и аресты, и тюрьмы уже в Советской России.) Впрочем, если не считать угрозы ареста, профессор- историк мало чем рисковал, времена наступили совсем иные.

Можно отметить, что епархиальное начальство явно затягивало следствие по данному случаю, несмотря на рвение следователя-протоиерея. В результате фактически оправдательный вердикт был вынесен в конце мая, уже в иной общественно-политической атмосфере [4] . Конечно, о таких эпизодах на Поместном соборе после Октябрьской революции говорить было неудобно: комиссия по большевизму искала церковных большевиков. Впрочем, исходя из того, как понимали этот термин весной 1917 г., Дмитриевский вполне мог стать церковным большевиком, так как сомневался в легитимности новой власти, однако за год атмосфера в Церкви радикально поменялась.

После выступления архимандрита по поводу «церковного большевизма» Собор перешел к голосованию «пунктов доклада без прений». Принятое определение называлось традиционно: «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни». Термин «церковный большевизм» в нем не использовался. Определение осуждало епископов, клириков, монашествующих и мирян, «противящихся церковной власти, обращавшихся в делах церковных к враждебному Церкви гражданскому начальству». Священнослужители, состоявшие в противоцерковных организациях, а также «содействующие проведению в жизнь враждебных Церкви положений декрета о свободе совести и подобных сему актов», в случае не-раскаяния низвергались из сана. Касалось определение и изгнания архиереев из епархий: согласно ему епископ остается на кафедре, «если канонический суд не усмотрит в его деяниях вины». В случае насилия над епископом епархия «по надлежащем расследовании» лишалась права выбора архиерея. Таким образом, осуждались увольнения владык весной-летом 1917 г., хотя одновременно подтверждалось право выбора.

В 1917 г. термин «церковный большевизм» был политическим ярлыком наподобие слов «черносотенец», «монархист», «буржуй», «распутинец» и использовался различными политическими силами, вкладывавшими в него разный смысл. Иногда под ним понимали «выступление некоторой части духовенства против архиереев и низших клириков против своих священников». Именно так описал этот термин в своем дневнике член Собора протоиерей Голубцов.

После Октябрьского переворота термин наполняется другим содержанием, знаменуя появление церковных деятелей, готовых содействовать новым властям. Так впоследствии именовали «обновленцев». На Поместном соборе термин «церковный большевизм» понимался более широко. В равной степени его можно было приложить и к церковному деятелю, выступавшему за радикальные реформы, и к «красному попу». Именно такие «попы» и были впоследствии востребованы большевиками для разложения Церкви. Понимали это и многие видные церковные деятели «Представьте, — писал епископ Алексей (Симанский), — я и многие другие из духовенства больше всего опасаемся своих же лжебратьев».

Постепенно, по мере радикализации общественного сознания, некоторые «церковные большевики» стали активно выходить на политическую арену, это происходило после Октябрьского переворота. Самым активным из таких «красных попов» был столичный священник Михаил Галкин.

В 1923 г. Михаил Галкин, бывший священник Российской Православной Церкви, ставший к тому времени членом партии и одним из руководителей Союза безбожников, писал в своей автобиографии: «Тотчас же после октябрьской революции, прочтя в газетах призыв тов. Троцкого к участию в работе с Советской властью, я отправляюсь в Смольный к тов. Ленину и прошу его бросить меня на работу где угодно и кем угодно, в любой канцелярии, брошенной разбежавшейся интеллигенцией. Владимир Ильич после десятиминутной беседы, в которой, как показалось это мне, испытывает мои убеждения, рекомендует от канцелярской работы пока воздержаться, а лучше написать статью в “Правду” по вопросу отделения церкви от государства. Для дальнейшего он направляет меня к В.Д. Бонч-Бруевичу».

В различных автобиографиях и анкетах Галкину впоследствии приходилось немало врать — один список высших и средних учебных заведений, которые он якобы окончил, постоянно варьировался, как варьировались и многие другие факты его биографии в зависимости от политической конъюнктуры. Так, из различных анкет Галкина выходило, что он окончил Санкт-Петербургскую Введенскую классическую гимназию, Военно-медицинскую академию, юридический факультет Петербургского университета, Санкт-Петербургскую духовную академию и заочно Духовную семинарию.

Но в данном случае Галкин говорил правду. О «переговорах» с Лениным он писал в 1918 г. и своему покровителю Бонч-Бруевичу, да и времена еще были не те, чтобы придумывать себе партийную биографию: ленинская гвардия и сам Ленин еще были живы, так что все легко было проверить.

Пожелание Ленина Галкин выполнил 3 декабря 1917 г., когда в центральной большевистской газете «Правда» была опубликована статья под названием «Первые шаги на пути отделения церкви от государства». Ее автор, именовавший себя «священник» и скрывшийся под инициалами М.Г., предложил развернутую программу отделения Церкви от государства.

По его мнению, «на воинствующий клич церковных реакционеров — так было и так будет — революционный пролетариат должен дать свой ответ». «Священник» составил целую программу, обозначив приоритеты новой власти в церковной политике.

«Религия объявляется частным делом каждого человека. Церковные и религиозные общины объявляются частными союзами, совершенно свободно управляющими своими делами... преподавание Закона Божьего. необязательно. метрикация рождений, браков и смертей передается из распоряжения церквей особым органам государственной власти. Провозглашается действующим в Российской республике вневероисповедное состояние. Учреждается институт гражданских браков (декрет об этом следует в первую очередь). 7 января 1918 г. повсеместно в Российской республике вводится григорианский календарь».

Всего проект содержал одиннадцать пунктов и семь подпунктов. В заключение автор писал, «что набросанная схема практических мероприятий. несколько сжата и настолько примитивна, насколько того требуют размеры газетной статьи. Это лишь канва, по которой должно ткаться дело строительства свободной совести в свободном государстве».

Автором статьи был действующий православный священник Петроградской «Спасо-Колтовской» церкви Михаил Галкин. Биография Михаила Галкина могла бы послужить основой детективного романа, насыщенного самыми непредсказуемыми поворотами. Являясь потомственным «поповичем», Галкин получает образование, духовное и светское, и становится не только священником, но и известным духовным писателем. Его книга о подвижниках благочестия XIX в., выпущенная до революции, стала бестселлером и в наше время была переиздана. Благочестивые издатели и не ведали, что переиздаваемая книга принадлежит одному из самых лютых и воинствующих атеистов в отечественной истории. До революции Галкин вместе со своим отцом, также священником, руководил одним из обществ трезвости и издавал в столице антиалкогольную газету.