Чтение онлайн

Наискось летела снежная морось, голова майора сделалась от неё седой, по лицу его лились слезы, или это был таявший снег.

— Вот почему так бывает? Как только зайдёшь на территорию этого батальона гребучего, хочется выпить стакан водки?

Я не знал, что ответить. Мне тоже не особенно комфортно было среди мрачных казарм, склада ГСМ и плаца, где солнечное утро в разгар весны забивает и душит гнетущая барабанная дробь развода.

— Вот так терпишь-терпишь несколько дней, а они-то накапливаются.

— Кто они?

— Стаканы…

Рабочий день Сосновникова проходил так.

Майор сидел за столом. Непрерывно сидеть, уставившись в одну точку, он мог необычайно долго. При этом Сосновников имел начальствующий вид.

Солдат-компьютерщик что-то распечатывал на раздолбанном принтере, я за соседним столом изучал объяснения и протоколы допросов: знал я всё содержание этих документов уже наизусть. Казарменный запах пота и ваксы проникал и в помещение штаба, звуки были гулкими, как в туннеле, постоянно проходила информация о том, что командир то уехал, то, наоборот, приехал в часть, а нервы в армии и так всегда на пределе. Было невыносимо скучно и в то же время тревожно. Вдруг Сосновников вставал и стремительно выходил из кабинета.

Через десять минут резко открывалась дверь.

— Кроссворды пиздатые на боевой листок выменял! — довольный удачной сделкой, а ещё больше возможностью убить хоть немного времени, Сосновников снова садился за стол и сидел за разгадыванием головоломок минут сорок.

Когда звонил телефон, майор неспешно брал трубку. Грозно произносил свою фамилию, потом орал и матерился в трубку. Закончив разговор, он с чувством полного самоуважения напевал себе под нос: давай за нас та-да-да-да-да-да… [3] — искал взглядом меня, требуя моральной поддержки, и я, бывало, малодушно улыбался ему.

Когда кроссворды надоедали Сосновникову, он лихо отдавал бойцу громкую как перед строем команду:

— А ну-ка… чайку организуй!

И мы пили чай. Разговор у Сосновникова заходил всегда о выслуге, которая у него уже была, но нужно было для увеличения пенсии ещё что-то там немного отслужить.

Потом Сосновников снова сидел неподвижно.

Словно неутомимый атлант, майор поддерживал морально-психологический дух войск. Со стороны он и в самом деле походил на изваяние.

В конце апреля, когда заканчивалась уже моя служба, в кабинет влетела Маша Максудова — библиотекарь и любимица всей бригады. Она тут же распахнула окно и запустила в кабинет весну.

— Димочка, привет! (Сосновникова звали Дмитрием.) Я к тебе Димочка!

— Привет, ласточка.

Мы втроём пили чай, но беседа велась только между старыми приятелями.

— Как Зинуля?! — спросила Маша майора, как я понял, о жене.

— Что ей сделается, — отвечал он неохотно.

— Как вообще поживаешь, Димочка?!

— Думаю переводиться в бригаду, на вышестоящую…

— Правильно, ты человек способный…

— Может, сухим буду приходить…

Максудова заговорщицки улыбалась, — знаю, мол, твою сухость, — но не продолжала разговор на эту тему.

Будучи в лёгком романтическом настроении, надышавшаяся терпкого майского воздуха, она, наконец, задала Сосновникову философский вопрос:

— Дима, а что ты больше всего-всего хочешь в жизни?.. Ну, какая у тебя мечта?

Майор долго молчал.

Так долго, что Максудова даже зажмурилась от предчувствия чего-то необыкновенно прекрасного.

— В Сочи хочу съездить. Ни разу не был, а под боком ведь.

Когда раздался взрыв и сучка Ичкерия с диким визгом бросилась под палатку, я рисовал схему опорного пункта цветными гелевыми ручками. Я схватил автомат, выскочил наружу, вжимая голову в плечи.

Боец был искромсан осколками. У другого бойца осколок сидел в ноге. Я колол ему промедол в ногу. Козак орал: «В ногу нельзя!!., блядь!..» Запах тола, крови и мяса. Оседающий пыльный дым в ярком воздухе. Козак орёт, забивая стоны раненых. Ошарашенные бойцы сбились в окоп. Ичкерия прокралась к окопу и улеглась за бруствером, затаив дыхание. Умная собака не желала оставить людей в их беде. Люди гладили её и шептали ей в уши ласковые слова: «Ичка… умница… собака… хорошая…» Потом они зажарят её и съедят. Это будут другие бойцы… другого призыва… Зимой…

А тогда на бруствере стоял потерянный Сорокин, в оливковом парадном берете, с красным лицом. Слёзы проступали на его детских щеках, как пот.

— Блядь!.. Сорокин!.. Сорокин!., блядь! — бессмысленно орал Козак на всю Чечню.

Это были бойцы Сорокина. Двадцатидвухлетний мальчик вчера он приехал от Борисенко с сапёрной командой. Его команда из восьми человек должна была помочь нам построить блиндаж.

У Борисенко боец Сорокина подобрал гранату РГД-5 с отломанным усиком. [4] С ввёрнутым запалом боец сунул гранату в карман разгрузки. Сейчас он искромсанный полутруп. Завтра он умрёт от потери крови по дороге в госпиталь.

Ясный, солнечный день. Мы с Сорокиным пишем рапорты за обеденным столом у палатки. Сначала он. Потом (когда Сорокин «ушёл с глаз, чтоб его, блядь, было не видно») пишу я.

Я пишу о том, что группа сапёров во главе с лейтенантом Сорокиным проводила инженерную разведку в полосе леса на подступах к ВОПу. О том, что, услышав выстрелы, я по приказу начальника штаба полка подполковника Козака выдвинулся к месту боя с одним отделением. Что группа сапёров подверглась нападению НВФ и под огнём превосходящих сил противника отходила на ВОП. Что огнём отделения я прикрыл отход сапёров и нанёс урон наседавшему противнику. Что в ходе этого боя был тяжело ранен один солдат из взвода Сорокина. И один солдат был ранен легко. Что сам я потерь не имею. Я пишу под диктовку Козака и два раза затушёвываю слово «блядь».

Я пишу на белом листе бумаги, купленном на большом рынке в Дышне-Ведено вместе с цветными гелевыми ручками и скотчем. Я помню, что день был особенно ясным. В тот день был виден снег на вершинах гор. Мне говорили, что эти горы уже в Дагестане, где нет войны…

Когда осенью 2001 года наш полк переформировали в отдельный батальон, меня вывели за штат. Я болтался по части под видом военного дознавателя, прикреплённого к прокуратуре. Планку я не носил.

Носить на полевой форме орденские планки, нашивки за ранения и все значки приказал командир полка, награждённый двумя орденами и медалью с мечами. Моя жена поехала в авиагородок и купила в военторге тёмнокрасный ромб.

Ромб оказался за окончание института милиции. Других в военторге не было. Я носил его, чтобы что-то было на форме. Чтоб на меня не орали и дали спокойно уволиться. Но Козак помнил. Он сам подписал наградной и сам вручал мне медаль на плацу перед строем. У Козака была цепкая память топографа.

Мы столкнулись с ним у ворот второго КПП. Я отдал ему честь и принял вид военного дознавателя с неотложной миссией. В руке у меня был внушительный файл с выписками из приказов. Файл не помог мне.