Чтение онлайн

В эти размышления человека, удачно решившего проблему, закралась одна неполадка, маленькая, но почему-то досадная: образ блестящего майора из военкомата плохо вязался с образом ночного сторожа на рынке.

Какое-то время Ильюшин не думал об этом, находясь под впечатлением дня. Для него, в прошлом строевого офицера, вечного командира взвода, все штабные, тыловые, а тем более военкоматские должности имели привлекательный ореол (лишь с необходимым оттенком зависти — Ильюшин не был завистлив). А так-то в его части взводники ночевали на дачах для охраны (но это — взводники, и это старлеи), а один замполит (капитан) имел три маршрутки, пропадал в городе, сдавая их в аренду (это вообще — как бы нормально).

Курсантами они поднимали мебель на этажи, вскапывали дачи и т. п. А Невшупа, кстати, устроился потом охранником (вышибалой) на дискотеке. Короче… совершенно ничего удивительного нет в том, что сейчас Невшупа таким же макаром подрабатывает на рынке. Тем более что удивляться Ильюшин почти отвык. Однако остался осадок неприятный от встречи. Плохо объяснимый осадок…

Невшупа поднялся к себе на седьмой этаж пешком, по давно выработанной привычке. Взялся сразу за пульт телевизора, нажал. Посмотрел в окно — рядом с «Волгой» стояла привычная серебристая «девяносто девятая».

Невшупа машинально всматривался в телевизор, переключая каналы, его мысли рвались: «…Попадалово… Не вовремя, блин… Алименты… Дура… Что-то не так… не совсем так… Чудик». Выключил телевизор, сидел и думал в кресле. Отчётливо вспомнился Ильюшин курсантом, с оттопыренными ушами под измятой шапкой (захочешь специально измять — так хорошо не получится)… — Седой уже по вискам… «Ил» — было его погонялом… Хорошо учился… в научный кружок ходил… теперь второе высшее — а что толку? Выпить что ли?.. А не с кем…

Потому и было не с кем, что поскорее избавился от Ильюшина — «от греха подальше». Этого не понимал Невшупа… А в военкомате он не пытался производить впечатление на однокурсника. Если он и играл роль, то не специально для него. Свою работу на рынке он не собирался демонстрировать. Так вышло. (Ильюшину, блин, в машине не сиделось…) Но и прилагать усилия, чтобы эту работу скрыть — тоже. Мысли о том, что он делает что-то не так, он гнал. Нужно быть реалистом. Не хватает денег — их надо заработать. А там статус Офицера (ещё скажите — честь!) — этим он не заморачивался. Потому и служил. Нормально служил… В Заполярье год за два сделал — теперь можно двери ногой открывать… Срок на подполковника выходит, а должность майорская. Ну да, ничего… Если идти на пенсию, нужно работать всё равно. Поэтому лучше служить, и подрабатывать если надо. Ныть Невшупа не любил, а проблемы старался решать по мере их поступления.

Если бы Невшупе сказали, что он «подбрасывал» Ильюшина (всё равно куда) главным образом чтобы показать «Волгу», он бы не поверил. Да и что здесь такого? — только купил машину, не прошла ещё радость. Превосходство над однокурсником было очевидным и без «Волги» — это льстило конечно. Но что-то нёс теперь в себе этот неудачник неуловимо враждебное. Эти искры в глазах ребяческие, когда дело получил. То как рыба вяленая, то радуется неизвестно чему. «Не от мира сего», — заключил Невшупа.

Когда Невшупа вышел в военкомат после отпуска, мысль о возможном звонке Ильюшина могла его только напрягать. «Глупость, на самом деле, — то он служит, то увольняется, то снова ему службу подавай… моё — не моё (ещё скажи — призвание!). Работай своим менеджером, раз бумажку получил, и людям «мозга не делай»».

Ильюшин не звонил. Его личное дело зависло теперь в части. По решению суда приказ об увольнении должен был изменить командующий округом. Округ высоко. В округе придерживаются мнения: «Понятно, что российский суд — самый гуманный суд в мире, а по-хорошему — расстрелять всех этих уродов, а не деньги им платить!»

Без санкции командующего часть не шевелилась. Сначала собирались заплатить деньги, и Ильюшину назначили в финчасти время, но что-то изменилось.

Сколько ни травил себя Ильюшин неполученным сертификатом и «стыдным» званием в тридцать два года, не нужны были ему ни квартира, ни выслуга, ни «чеченские» деньги.

Правильнее сказать — нужны… Но это было не его настоящее желание.

Ильюшин хотел в Чечню. Разумеется, не насладиться ещё раз замечательными видами гор под снежными контурами верхушек. И не от показаний курортного воздуха.

Свой бой, единственный и бестолковый, в котором он свалился за колесо ЗИЛа и, ничего не соображая, всаживал в зелёнку магазин за магазином, он не променял бы ни на какие звания, пенсию и квартиру. (Не поддавшись, конечно, «не своему» желанию.) И чем больше было страха в душе, тем заманчивей казалась цель — снова оказаться там. А выслуга с боевыми — прикрытие. Его на вооружение. Как пробивную силу!

Но какая из прикрытия сила? Один самообман… Измотанный судом, он приободрился будто брошенным судьбой ему на поддержку Невшупой. Но предостережение было в этой поддержке. Сомнение вкралось в Ильюшина на лавочке у подъезда девятиэтажного дома. Выслуга, пенсия, звания сыпались от сомнения как жухлые листья от ветерка. А что оставалось? Желание пострелять?

В строю из семи новобранцев, в сером стареньком пуховике, во главе с молчаливым капитаном я иду от станции уже километров восемь. Дорога сворачивает вниз влево. Я замечаю давно не крашенную табличку на изогнутом ржавом штыре: «Учебный центр в/ч…»

Из плохо освещённого пространства казармы навстречу выходят и выходят солдаты; их длинные огромные тени скачут по стенам просторного, как спортзал, помещения. Мы зажаты всем навалившимся и нашими страхами, но они настроены миролюбиво.

— Откуда, пацаны?.. — наперебой налетают обитатели казармы.

Земляков не находится. Мы, потерявшие популярность, тупо озираемся. Затем, в бесформенных, не по размеру, шапках, слежавшихся мятых шинелях без знаков различия, одинаковые, как все только что переодетые в военную форму люди, попадаем в большой строй.

— Ста-на-вись, р-равняйсь, ир-р-ра, равнение на… средину… Товарищ капитан, рота на вечернюю поверку построена, заместитель командира взвода сержант Аверченко…

— Вовкотруб.

— Я.

— Селивёрстов.

— Я.

— Савельев.

— Я…

Я вбегаю в морозную темень и сразу отстаю. Неумело намотанные куски плотной ткани причиняют боль ногам.

Свет распахнутых настежь окон тускло освещает одинаковые ряды двухэтажных зданий. Вчера вечером нас привели в казарму, когда было уже темно, и утром я не понимаю, где нахожусь и куда бегу. Леденящий воздух пронизывает хэбэшный камок.

Весь первый день я соскабливаю обломком стекла остатки затёртой краски с половых досок, а после ужина до поздней ночи пришиваю к шинели погоны, шеврон и петлицы.