Чтение онлайн

В Астрахани меня вывели за штат. События моей жизни вдруг оборвались. В тот год я как мятежный пират, уцелевший и в корабельном бунте и в шторме, болтался без дела, не зная, куда приткнуть своё буйство.

Я снимал саманный домик: он строился как времянка, был мал, низок и скособочен. Здесь, внимая русской вековой мудрости, я просто ждал, надеясь, что авось что-то изменится само. Так, в общем-то, и случилось. Меня уволили. Потом по суду восстановили, и, хорошенько отдохнувший, я уехал в Грозный…

Но, вспоминая позже тот неполный год, я думаю: какое это было прекрасное время… Был ли я счастлив? Пожалуй, всё-таки нет, человек ведь всегда недоволен жизнью.

В чёрные южные вечера, когда наконец тебя обдаёт свежестью погасшего дня, ко мне приходил Сантуций. Был он родом из Темрюка, служил в Волгограде, мы с ним учились в Краснодаре в университете, а в Астрахань его занесло потому, что у него здесь открылось наследство — вполне приличный кирпичный дом его бабушки на улице Ветошникова, — я был там; неудобство этого дома заключалось лишь в том, что бабушка ещё не умерла к тому времени.

Мы пьём водку.

Мой собеседник слишком занят собой, чтобы слышать меня… он не умолкает; он подробно повествует о своей работе, но вдруг спрашивает:

— А ты чем занимаешься?

(В то время я не был особенно занят, но всё же нашёл удовольствие в изготовлении рагрузки; я шил с усердием, совершенно не зная, понадобится ли мне этот элемент обмундирования головореза: у меня неожиданно получалось, и, как помнится, я имел даже потребность похвалиться результатом…)

— Да вот, шью разгруз…

— Хорошая у меня, Миха, работа, выгодная: и молоко, и кефир вчера домой принёс… — совершенно не слушая меня, продолжает Сантуций свои подробные предложения.

Вдруг:

— А как Лаура твоя? (С ухмылкой скепсиса на лице.)

— Да, она…

— Послезавтра — представь! — зарплата будет…

И вот передо мной выкладки по последним двум его зарплатам… Надо сказать, что Сантуций, возможно из-за того, что закончил истфак, выражает свои незатейливые мысли очень красочно, постоянно оперируя причастными оборотами. (В анналах исторического факультета КубГУ покоятся и корни меткого сицилийско-китайского наименования русского парня Сани Иванцова — Сантуций: иначе его давно никто не называет.)

В 2000 году Саня водил штурмовую группу в Грозный и целиком остался во власти этого пламенного впечатления. Он до сих пор отчётливо слышит чеченские голоса и крики «Аллах акбар!». На девятое мая в свой канареечный пиджак он вкалывает орденскую планку.

Кроме этой малиновой ленточки (и ещё одной — ало-зелёной) ничего героического в нём нет: сейчас это приворовывающий охранник с бритым черепом и белёсыми бровями под кепкой. От контузии у него подёргивается правое веко. Он командовал ротой, а теперь его жизнь прозаична, и он пьёт.

Он смотрит на меня и говорит всегда невпопад, обычно обрывая мою фразу:

— Только мы, Миха! с тобой воевали!.. — его уставшие глаза ребёнка пусты.

Игорь приносит майский чай и сахар-рафинад. Мы беседуем до утра и всегда пьём только чай. Игорь почти не пьёт водку. Каждую неделю он пробегает на стадионе «Динамо» три километра, но когда идёт домой, потный и оздоровившийся, он закуривает сигарету Winston: курение помогает ему сосредоточится, а водка — нет.

Мы говорим о классической литературе, истории и философии Веллера. Игорь интеллигент в седьмом поколении. Русский интеллигент, который служит в милиции. Это всё равно, что еврей, севший на лошадь — шутит он. Мы пьём чай и курим его Winston.

В сердце Игоря внезапно расходится рана развода. Его лицо, похожее на вдумчивое лицо учителя географии, начинает брызгать слюной, руки жестикулируют с сигаретой в пальцах. Дым вьётся в старательно выбеленный потолок, слова Игоря молотками бьют о воздух. Ему надо выговорится от несчастья.

— …Теперь я понимаю. Теперь я очень хорошо понимаю! двадцатилетних парней, которые пришли из армии и увидели эту тугую попку, эти сисечки… Это х-й ведёт их в ЗАГС!.. Сейчас я смотрю в эти молодые стервозные глазки и думаю: что же будет дальше? Сейчас я очень хорошо знаю, что будет дальше!.. А что будет дальше с этой попочкой и сиськами?! Целлюлит! Грудь отвиснет как у кенгуру! Ротик с губками станет вонючей ямой!.. Но сейчас мне тридцать лет, а тогда было двадцать, и я ничего не знал.

У меня родители всю жизнь живут и не собираются разводиться. У Светки отец бухал, и мать с ним развелась. Вот и всё… У неё изначально в голове сидел развод! И тёща всегда зудила ей… Дура!

Я вообще не пью… Ну, в ментовке как?.. Всё равно когда-никогда выпьешь. Всё — пьяница! Тёща говорит: «Ты, Игорь, много пьёшь». Она, тёща, знает, сколько — много, а сколько — мало!.. Светка под её дудку: «Ты книжки покупаешь, а у нас продуктов нету». А если я буду вместо книжек водку покупать, у нас продукты будут? (Я смеюсь.)

Нет, она этого не понимает! Книги — единственная радость моей жизни. Это сейчас я себя человеком почувствовал… Вот представь — ты, говорит, лежишь на диване и книжку читаешь, а у нас москитная сетка крупная, и комары пролазят… Миша, ты видел такое когда-нибудь?! — комар подлетает к сетке, прижимает крылья, втискивает голову, подтягивается и вваливается в комнату. Этот комар прошёл спецподготовку в учебном центре «Альфа»! (Мы смеёмся, я ставлю чайник, Игорь продолжает.)

«Ты с моим мнением не считаешься!» Какое мнение! когда вместо мозгов одна курятина, — вот представь себе восьми летнего ребёнка, он постоянно дёргает тебя за штанину и объясняет, как надо жить. Я говорю ей: «Зая, я считаюсь с твоим слишком важным для меня мнением, я его выслушал, и понял, что оно нам не подходит». И тут начинается истерика с попытками суицида! Да…

Мы запираемся в ванной и кричим оттуда: «Прощай!» Мы запираемся на балконе. Мы едим горы парацетамола и витаминов. Мы играем роль!..