Чтение онлайн

Вот я был дурак!.. Твердил ей — поступай, поступай… Да ещё и к экзаменам подготовил. Поступила… Всё! Теперь она бизнесвумен. Теперь я мало зарабатываю. Я инертный. Я не знаю компьютер.

А мне нравится моя работа! Я не хочу заниматься коммерцией! Нет, иди работать к нам — и всё… Она теперь менеджер или дилер. Да хрен его знает кто!..

«Давай разведемся!» Давай. Развелись… Потом она мне заявляет с обиженным видом: «Я думала, ты в суде скажешь, что любишь меня и не хочешь разводиться»… Звездец!..

Сына только жалко… Мирить нас пытается. Жаль пацана… Да пусть он лучше всего этого ужаса не видит…

Что такое любовь?! Любил ли я свою жену? Любил!

А почему тогда изменял ей?.. При первой же возможности — прыг под юбку.

А мы любовью, Миша, называем всё что угодно! Сейчас мы даже любовью занимаемся.

Ложечки серебристо позвякивали в последних чашках чая. Мы погружались в полудрём. Я зевал и потягивался. Компьютер вдруг просыпался и вспыхивал экраном. Игорь вздрагивал.

— Ладно, Миш, пойду я, трамваи уже поехали.

— А сколько времени?

— Полшестого.

Лаура — это «женщина, которая приходит ко мне иногда»; [10] ей около сорока; на её левой щиколотке контур: прекрасный контур. Он отвлекает меня от морщин и обвислости очень красивого в прошлом тела: он настраивает меня на поэтический лад. Когда-то Лаура была стюардессой на международных линиях в Баку; и в постели с ней мы методичны, как на учениях.

Бывшая жена тоже спит со мной от тоски. Её печальные глаза смотрят одиноко; она произносит привычно: «Узнаю своего мужа» (очевидно, она имеет ввиду застывший на полу в позе расчленённого как попало трупа спортивный костюм)…

Через час она уходит повеселевшая: у неё женатый любовник с двумя взрослыми детьми.

«Развод порождает разврат!» — занудно басил Лев Николаевич, поручик артиллерии, бывший сначала крайне счастлив в браке, а потом — крайне наоборот: и от этого несчастья сделавшийся субъективным философом. Уходя в себя от издёвок и пошлостей супруги, он задавался вопросом: «Почему нельзя жить как два цветка?..» А вот нельзя! Непременно нужно — как два гладиатора!

Когда появляются деньги, — а они появлялись у Сантуция в день его получки, — машины привозят проституток.

Из такой машины выходит сначала сутер.

Сутер, похожий на юного юриста из сберегательного банка, осматривает мою квартиру. Что думает сутер, созерцая рухнувший стол-тумбу в кухне и тяжёлую половую тряпку, засыпанную давним песком? Этот интеллигентный юноша с мобилой в руке?

Потом он заглядывает в комнату и видит коробку из под монитора. Коробка накрыта синей скатертью и ломится от уцелевших после раздела имущества хрустальных стаканов, гармошкой вдавленных в блюдца окурков и закусей а 1а завтрак туриста. Вместе с компьютером и диваном коробка занимает почти всё пространство комнаты… Постепенно сутер понимает, что здесь с девушками ничего не входящего в тариф не сделают, — здесь люди простые, по счёту соответствуют заявке, и под диван навряд ли кто забрался неучтённый: формальность соблюдена, и юноша удаляется, морщась от табачного удушья…

Здесь во времянке я вспомнил, как дедушка, обеспокоенный моей успеваемостью в восьмом классе, говорил: «Будешь плохо учиться — станешь шмаравозником!» (Вообще же дедушке не было дела до моей успеваемости, перед ним стояли задачи посерьёзней: он увлечённо выращивал комплексно-устойчивый виноград; это был вежливый старикан — просто ему нажаловалась моя мама: тогда я уже курил и пробовал пить, успеваемость моя к восьмому классу, мягко сказать, ухудшилась: я не знал, для чего она должна улучшиться, жизненный план мне не могли привить, он отлетал от меня, как футбольный мяч от кирпичных стен школы № 18.)

И вот сейчас — я наконец понял — кто такие шмара-возни ки (!). Кажется, они не плохо зарабатывают… [11]

— А ну-ка, покажитесь!..

Девчонки смотрят затравленно и стервозно, выдавливают улыбки и огрызаются. Они не слишком приветливы: натрахались за ночь бедовые… В их фигурах нет ничего от манекенщиц — это продавщицы… уставшие от нищеты, соблазнённые «лёгким» баблом… часто они просто шабашат по ночам.

..! Мы снова напяливаем козлячьи мундиры! Мы орём строевые песни!.. — девки! ррр-эйссь! иррра… словно вакханки… с распущенными волосами… они пляшут в наших кителях… позвякивают ордена и медали… и их голые ноги выразительно грациозны… и мы не стесняемся своих тел… у нас только одна комната… у нас оргия… вакханалия… до утра!..

После лихого солдафонского угара Сантуций, этот отставной гвардии центурион из мотострелковых войск, поднимает тяжёлые веки и первым делом ощупывает серебряный крест на измученном кителе, его пальцы дрожат, другая его рука находит длинный бычок. Поутру Сантуций всегда безжизненно хмур:

— Им бы, сука… семачками торговать… почему они не привозят что-нибудь возвышенное? Студенточек?..

— Может тебе ещё и княгинь с баронессами? За двести пятьдесят в час?..

— Я хочу виконтессу.

— Charmant, бля……….какая всё-таки гадость!., этот их мин'ет в презервативе….

В те грустные дни, когда никто не приходит ко мне, я бережно потрошу окурки из пепельницы и набиваю ирландскую трубку красного дерева (а есть ли в Ирландии красное дерево?).

Я выхожу во двор и курю трубку. Через её чубук я втягиваю мудрость веков. Меня охватывает утренняя прохлада; мягкое солнце снова обещает мне жару; едкий дым погружает меня в задумчивость.

Здесь я познаю бедность: войну я уже познал… Любовь (?) — … нет… Это было в будущем; это было самым трудным…

Впрочем, моя бедность, или лучше сказать, нужда — всего лишь безобидный гибрид неприхотливости, экономии и лени. Мне лень пройти два квартала в магазин, и я весь день питаюсь жареными корочками, а иногда мне их лень жарить, и я питаюсь корочками хлеба с солью. Моё пристрастие к алкоголю часто превозмогает любовь к сытости, и вместо булки хлеба и консервы я покупаю бутылку пива.

Я намазываю на хлеб шпротный паштет за шесть рублей и редко балую себя килькой в томате за семь тридцать. Иногда я кипячу воду для вьетнамской лапши. Но всё же мой рацион скорее причудлив, чем жалок: порой я запиваю вяленую тарань косре или сочетаю шоколад с сыром Hochland.

Мне лень стирать и лень убирать. Только в особенном состоянии духа, а оно посещаем меня исключительно раз в месяц, я делаю генеральную уборку. Я выметаю горы песка, стираю покрывало пыли с компа (прости, дружище, но мне тоже приходилось в жизни туго), вымываю все свои хрустальные стаканы и две тарелки, заодно я бреюсь, под настроение оставляя эспаньолку.