Чтение онлайн

В конце войны, когда фронт приближался к Германии, ее подобрали как беженку, определили в хозвзвод прачкой. Молодая женщина, с виду застенчивая, с продолговатой родинкой под левым глазом, в ветхой одежде, но не изможденная, каким-то чудом сохранившая себя, у советских солдат вызывала чувство сострадания. В ее глазах, словно присыпанных пеплом, таилась загадка. Многие бойцы считали, что на войне она потеряла всех своих родных и близких.

На нее обратил внимание веселый и бойкий солдат из хозвзвода гвардейской дивизии. Он влюбился в эту молчаливую загадочную женщину и, когда закончилась война, увез ее к себе на Гомельщину. Тридцать лет они прожили в любви и согласии. Их оба сына связали свою жизнь с партией (тогда была одна партия). Семью фронтовиков ставили в пример. С каждым праздником — Днем Победы — ее поздравляли, дарили ей подарки.

И надо же было такому случиться, село посетила делегация из соседней области. Гостей познакомили с образцовой семьей, воспитавшей замечательных специалистов народного хозяйства.

В составе делегации оказался бывший узник лагеря смерти. Он запомнил, как его расстреливала белокурая девица с продолговатой родинкой под левым глазом. Пуля ударила солдата в грудь, он упал в ров, уже наполовину наполненный трупами. Девица подошла к яме и принялась хладнокровно добивать людей, еще подававших признаки жизни.

Солдату врезалось в память лицо девицы-палача с продолговатой родинкой под левым глазом.

И вот чудом уцелевший на войне солдат спустя много лет увидел перед собой пожилую женщину с продолговатой родинкой под левым глазом. Невысокая грузная женщина с медалями на лацкане пиджака стоит у штакетника, вдохновенно рассказывает гостям о своей семье. Она без ложной скромности гордится своими детьми, которым советская власть дала высшее образование, все они нашли свое счастье в жизни.

И вдруг гость спросил: «Скольких советских солдат вы расстреляли в лагере смерти, что был под Витебском?»

Женщину мгновенно как подменили. Зрачки глаз окаменели. Она схватилась за доску штакетника, но ее массивную фигуру ограда не удержала.

Бывший в составе делегации врач подошел в женщине. Посмотрел в ее застывшие глаза, тихо произнес: «Это — глубокий обморок»…

«Что с ней стало потом? — спросила Соломия. — Ее не тронули?»

«Для таких преступлений нет срока давности, но кто решительно порвал с прошлым…» — ответил тогда Гуменюк и не договорил главного.

Порвал… а дальше? Дальше жизнь потребует поступков, которые смогли бы искупить вину. Черное пятно закрашивается белой краской… Все будет зависеть от человека, если он осознает, что натворил…

С этими тревожными мыслями она вторично попала на Кавказ…

Соломия, слушая рассказ Гуменюка, с горечью думала: «Стоит ли мне заводить семью, рожать детей? Рано или поздно возмездие нагрянет…»

Но возмездие — область вероятного: могут разоблачить, а могут и нет — кому как повезет. На везение в бою все надеются. Кто верит в Бога, надеется на Бога. Но Бог помогает разве что везучим.

Шпехте стало не до радостей, когда он узнал, что девчата, за которых он взял аванс, исчезли из Чечни, очутились в расположении русских войск.

— Езжайте на Слобожанщину, — приказал Гуменюку. — Через прапорщика Перевышку узнайте, где они и можно ли с ними установить контакт? Если удастся вызволить, постарайтесь вернуть их во Львов.

Неожиданное поручение и обрадовало, и озадачило Зенона Мартыновича. Обрадовало тем, что появилась возможность снова встретиться с Валентиной Пунтус, матерью Ильи. С тех пор, как он побывал на Слобожанщине, он думал о ней постоянно. «Ну почему двадцать лет назад не екнуло сердце, что это моя судьба?» А ведь внутренний голос нашептывал: «Зенон, не выпускай из рук птицу своего счастья». Он, дурень, выпустил. Без него вырос сын-красавец. У него его кровь, а фамилия — чужая. Гордится его сыном какой-то замухрышка, хотя и председатель колхоза. Старшина Гуменюк сделал бы сына военнослужащим. У сына была бы чистая, как молодой снег, биография. В Советской армии хлопцы с чистой биографией выбиваются в полковники, а то и в генералы. И на ляд он сдался, пан Шпехта, этот недоделанный церэушник, без него Зенону Мартыновичу как легко жилось бы!

Но… ехать надо, выручать из беды своих землячек, которых он, старшина-сверхсрочник, а затем прапорщик, сделал мастерами спорта, открыл им широкую дорогу для заработка.

— Боюсь, это будет дорогое удовольствие, — произнес Зенон Мартынович: он не отказывался от поездки, но и не горел желанием усердствовать, как это делал раньше.

— На доброе дело валютой обеспечу, — твердо заверил адвокат. — Все расходы возьму на себя.

Зенон Мартынович тяжело вздохнул:

— Сначала надо найти Миколу. А это — задача со многими неизвестными… Придется посетить Сиротино.

— Посещай, но не задерживайся. И заодно проверь явки, которые мы подобрали для наших друзей-католиков.

— Разумеется, в приграничной зоне?

— Да нет, настаивают прокатиться вплоть до Воронежа. Перед поляками нужно будет отчитаться. Авансы мы берем, а отдача — нулевая.

Еще год назад задание, которое диктовал ему Шпехта, Зенон Мартынович воспринял бы как боевой приказ. Но все течет, все меняется — и в одну лужу не стоит плюхаться дважды. Как съездил на Слобожанщину, увидел Валентину Леонидовну, не придавленную семейными заботами, не постаревшую мать пятерых детей, а краснощекую молодицу, решил жить исключительно для себя: «Ни в какой Воронеж теперь меня не загонишь, — сказал себе в рифму. — А вдруг попадусь? И личное счастье накроется мокрым рядном. Буду гнить на Севере, надрываться на лесоповале, как надрывались под лай свирепых овчарок сотни идейных бандеровцев».

Полякам было известно, что проверить явки Шпехта поручит Гуменюку. Поляки умеют проваливать агентов дружественных разведок. Советская, а затем русская разведка до недавнего времени считалась дружеской. На продаже русских разведчиков польские агенты зарабатывали неплохие деньги.

Зенон Мартынович избегал поляков. Его дед по матери в годы Гражданской войны служил в Красной армии, под Варшавой попал в плен. В плену чуть было не умер с голоду. Когда его просили рассказать, как он выживал в плену, он отвечал, как отмахивался: «У поляков в плену не выживают».

Дед и умер с неприязнью к полякам. Не знал он того, что Бог всегда отворачивался от поляков, когда они вторгались в Россию с недобрыми целями.

В поезде на Слобожанщину соседом по купе оказался высокий худощавый блондин. Он назвался поляком из Торонто, но по акценту чувствовался американец. Только к чему этот маскарад? Американцы даже польского происхождения одеваются поприличней.

На вид поляку было лет сорок. На нем была простенькая поплиновая рубашка, устаревший галстук. Он производил на окружающих неприятное впечатление. Если не совсем нищий, то наверняка бедный. Серый пиджачок-букле, на локтях желтые заплаты из кожи какого-то мелкого зверька, серые в дудочку джинсовые брючки и неуклюжие на «манке» желтые туфли, какие когда-то носили послевоенные одесские стиляги. Вот в таком виде и появился этот поляк на Слобожанщине.

Так одеться ему посоветовали знакомые, перебравшиеся из России в Канаду: дескать, богатых иностранцев украинцы раздевают среди бела дня.

Блондин представился научным работником какого-то института в Торонто. Направлялся на Слобожанщину собирать вульгарный фольклор.

— Какой именно? — поинтересовались тут же.

— Чтобы присутствовала нецензурная лексика, — охотно отозвался поляк.

— На Украине цензуры больше нет, — заметил Зенон Мартынович. — Ее отменил первый самостийный президент. И в Верховной раде мата больше не будет. А Рада все еще ориентируется на Государственную думу.