Чтение онлайн

По мере того как мы будем все более активно высту­пать на мировой арене, мы будем и в этой сфере соз­давать мировой рынок.

Наша система наказания и в организационном от­ношении есть довольно удачная экспликация основ­ных черт существующего общества. Наше общество — это общество клиентов, где мы представлены другими людьми, которые расследуют, обсуждают и решают. Почему нам не быть клиентами и в качестве жертв, если мы являемся клиентами во многих других сфе­рах жизни? Почему бы не позволить другим людям получать и деньги, и удовлетворение, причиняя боль правонарушителю, если мы его фактически не знаем и, по всей вероятности, никогда не узнаем? Почему нам не купить наказание, еслп мы покупаем здоровье и счастье?

Приведенное рассуждение подводит нас к выводу, что наказание, напоминающее траур, невозможно в об­ществе нашего типа, в котором все хорошо и в то же время все плохо. Мы знаем, что наша жизнь не исчер­пывается рынком и расчетом. Мы имеем друзей ради дружбы, влюбляемся отнюдь не по рациональным мо­тивам, поступаем как скоты и как герои даже тогда, когда известно, что это не принесет нам выгоды. Мы толкуем о рынке и о расчете, но достаточно твердо знаем, что рынки и расчет не могут иметь места, если наряду с этим не придается важного значения таким понятиям, как «общий дух», «тотальность», «солидар­ность» и «стовепие». Тогда абсолютная теория наказа­ния выглядит, по-видимому, совершенно естественно. Тогда возникает вопрос об экспрессивных, а не инстру­ментальных действиях. Наказание перестает быть ра­циональным поведением, направленным на достижение чего-то, а скорее напоминает гневный протест.

Я думаю, что в действительности и сегодня наказа­ние во многих случаях назначается по мотивам, обре­тающим силу в общем духе, тотальности, солидарности и доверии. Но назначается платными функционерами, которые вынуждают теоретиков обосновывать его так, чтобы зто соответствовало требованиям утилитаризма.

Когда читаешь И. Анденеса (1950, 1977), К. Макелу (1975) и их последователей либо дискутируешь с ними, усиливается ощущение того, что мы могли бы найти общую почву, если бы все отважились на обсуж­дение таких вопросов, как солидарность, общественные потребности, сплоченность и т. п., вопросов о том, чтб делает общество несводимым к сумме составляющих его индивидов и рациональных действий. Сторонники общего предупреждения — в большей мере, нежели сторонники некарательного воздействия, — опираются в своих рассуждениях на социологические данные. В некоторых случаях мы могли бы поставить под сом­нение общепредупредительный эффект определенных видов наказания. Но нам трудно переубедить наиболее рьяных приверженцев этого направления, потому что за идеей общего предупреждения скрывается другая идея: когда совершено зло, то должно наступить нечто аналогичное трауру. Другими словами, многие аргу­менты в пользу того, что раздача боли необходима для общего предупреждения, или удержания, могут быть фактически замаскированными элементами абсолютной теории наказания.

В такого рода рассуждениях не следует заходить слишком далеко. Теория общего предупреждения, или удержания, подлежит оценке, исходя из ее признанных достоинств, и в таких гипотетических случаях, как полное устранение полиции или назначение смертной казни за транспортные преступления, — эти достоин­ства очевидны. Я лишь предполагаю, что за некоторыми требованиями установления и назначения наказания стоит нечто большее, чем утверждается в упрощенной, утилитаристской версии этой теории. Важно выявить это «большее» и сделать его предметом обсуждения. Раздача боли как общепредупредительная мера может контролироваться неоклассической системой юстиции. Но, как уже отмечалось, зто примитивная система контроля с нежелательными побочными эффектами. Если хотя бы частично зта деятельность была связана с абсолютной теорией наказания, то это позволило бы начать новое обсуждение вопроса о потребности в при­чинении боли, а также форм контроля за этим. Мы на­ходимся в ситуации, когда стимулы в пользу «абсолют­ного типа наказания» включены в систему, приспособ­ленную для назначения наказания по утилитарным со­ображениям. Это вызывает постоянную неудовлетво­ренность состоянием законности и порядка в обществе. Социальная или рыночная структура общества пользут ется заботой и вниманием, тогда как общинная струк^ тура находится в заброшенном состоянии. В сфере уго­ловного нрава это ведет к назойливым требованиям усилить наказание, назначаемое представителями, ко­торые — в полном соответствии с навязанным им не­выносимым положением — воспринимают себя в каче­стве буфера между населением, охваченным жаждой мести, и некоторыми неудачниками, нуждающимися в защите от чрезмерного причинения боли. Эта ситуация усиливает общую нестабильность, которая существует в обществе нашего типа.

Итак, каковы же выводы из этого анализа? Я назову только два.

Во-первых, раздача боли в западном обществе осу­ществляется в такой форме, которая структурно отли­чается от траура. Она мотивирована гневом, но реали­зуется представителями. Это, вероятно, служит объяс­нением того, почему величина причиняемой боли может столь значительно колебаться в разное время и в раз­ных обществах. Величина боли, так же как и вся со­ответствующая деятельность, не столь уж тесно связа­на с неформальными отношениями внутри западного общества, в котором имеют место указанные колебания. Платные представители — судьи, тюремная админист­рация, руководители службы пробации — образуют различные системы для причинения боли. В этом про­цессе они, конечно, подвержены влиянию целого ряда факторов, не связанных с определением того, какая величина причиняемой боли является «справедливой». Но это означает, что мы должны действовать смелее в своем стремлении уменьшить раздачу боли, опираясь на теорию абсолютного наказания.

Во-вторых, если признать необходимость наказания, то лишь такого, которое имеет экспрессивный харак­тер, сближающий его с трауром. В этом случае возни­кает целый ряд новых вопросов. Может ли вообще ид­ти речь о наказании, если обычные люди — включая жертву — принимают участие в решении во всех его аспектах? Принимают ли они участие в фактическом исполнении наказания? Ведут ли они все — один за другим — определенную работу в самом исполняющем наказание учреждении? Насколько каждый член обще­ства осведомлен обо всех деталях? Что следовало бы сделать для повышения информированности? Может ли местное телевидение вести передачи из местных су­дов и исполняющих наказание учреждений по всей стране? Если мы колеблемся, решая вопрос о том, ис­пользовать или не использовать местное телевидение, то не больше ли причин для колебаний в тех случаях, когда решается вопрос о том, прибегать или не прибе­гать к наказанию? Если боль — это настолько плохо, что ее не может причинять или хотя бы наблюдать каждый, то разве это не говорит о том, насколько не­хорошо само причинение боли? А если цель причине­ния боли — именно боль, то почему бы не устроить так, чтобы это стало очевидно для каждого?

Приближаясь к причинению боли, мы становимся участниками, а иногда и соучастниками. Это происхо­дит, когда мы не чувствуем себя правыми, когда, на­пример, мы знали преступника, или жертву, или ситуа­цию, о которой идет речь, либо сходные ситуации, и понимаем, что в данном случае причинение боли не­справедливо. Это открывает путь к глубокому обсуж­дению вопросов морального характера, — обсуждению, в котором основной задачей будет уяснение содержания норм.

Но, принимая во внимание эти новые вопросы, а также те условия, которые мы обсуждали в предыду­щей главе, можно, по всей вероятности, увидеть, что в обществе, основанном не на представительстве, а на причастности, использование абсолютной теории нака­зания легко привело бы к уменьшению причиняемой боли.

Абсолютная теория наказания, используемая в об­ществе представителей под видом утилитарной теории, создает сильные стимулы к причинению боли. Абсо­лютная теория наказания, рассматриваемая в качестве абсолютной и применяемая теми, кто близок к ситуа­ции совершения правонарушения, совсем не обязатель­но должна вызывать тот же эффект. Абсолютная тео­рия наказания, применяемая в отношении конфликта, возникшего между равными и в достаточной степени связанными друг с другом людьми, вероятнее всего, и конкретном случае воплотится в гражданско-правовом решении.

Неверно было бы думать, что в основе этой кнпги лежит вера в то, что идеи могут изменить мир. Речь идет не об одних лишь идеях. Но идеи могут помочь изменить его, когда налицо другие условия. Имеются ли они?

В обществе, подобном нашему, ощущается очевид­ная потребность в экспертах по контролю над поведе­нием. Некоторые сложности, существующие в наше время, так значительны, что с ними не под силу спра­виться простым людям, включенным в обычные фраг-ментированные социальные системы. Имеются также чрезвычайно могущественные централизованные силы, поддерживаемые, прежде всего, военными учреждения­ми, а также воздействием, которое оказывают между­народные организации по вопросам торговли и про­мышленности. Юстиция причастных окажется нере­альной, если общества, стремясь подготовиться к ка­тастрофе, организуются в монолитную структуру, в которой поведение основывается не на выборе, а на приказе и где любой эксперимент рассматривается как угроза существующему равновесию в ситуации балан­сирования на грани войны.

Однако действуют и другие силы. Некоторые из них я описал в девятой главе, где речь шла о скрытых структурах (9.3) и контркультурах (9.4). Теперь да­вайте пойдем еще дальше.

Ровно половину населения Норвегии составляют трудящиеся, то есть те, кто работает по найму. Другая половина не попадает в эту категорию и в той или иной форме обеспечивается средствами существования. Именно эта часть населения в Норвегии, как и во всех индустриально развитых странах, увеличивается.

Эти страны постепенно прошли четыре важные ста­дии. Сначала был механизирован первичный сектор — земледелие и рыболовство. Резко сократилось число необходимых рабочих рук. Это было хорошо для вто­ричного сектора, представленного промышленностью. Сектор этот поглотил мноя^ество конкурирующих сво­бодных рук, пока его механизация не достигла неверо­ятных размеров и потребность в работниках также не уменьшилась. Это оказалось полезным для третьего сектора — сектора услуг, управления, больниц, универ­ситетов, которые благополучно поглотили часть образо­вавшихся излишков трудоспособного населения. Так происходило до тех пор, пока нас не настигла месть развивающихся стран. Страны, находящиеся еще на второй или третьей из описанных стадий, вышли на по­чти полностью свободный рынок, взяв на себя сущест­венную часть производства и оставив нас с громадным сектором услуг, содержание которого должно оплачи­ваться за счет уменьшающихся доходов нашей нацио­нальной промышленности. Оказавшись в таком поло­жении, большинство индустриально развитых стран инстинктивно реагировало одним и тем же способом: остановили рост сектора услуг. Те страны, которые ока­зались в наихудшей ситуации, стали сокращать этот сектор. Так сложилась судьба постиндустриального общества.

Здесь не место для детального анализа положения в целом. Но то, что произошло, имеет определенные последствия для социального контроля. Весь индуст­риальный мир переживает процесс драматических из­менений. Это не может не сказываться на отношениях между людьми.

Исходя из наших целей, полезно проследить, как это влияет на две разные категории людей — тех, кто работает по найму, и тех, кто не имеет такой работы. Для первой категории главный, с нашей точки зрения, эффект заключается в том простом факте, что зара­ботная плата тех, кто имеет официальную работу, по­степенно будет уменьшаться. Их возможности отстаи-. вать свои интересы подорваны. Та или иная фирма, в которой они работают, должна вести конкурентную борьбу с фирмой в Южной Корее, Таиланде или Тан­зании. В то же время будут увеличиваться прямые и косвенные налоги п расти расходы на всякого рода общественные нужды. Иначе и не может быть, если сокращающееся число работающих на производстве должно оплачивать растущее число не имеющих рабо­ты. Общим результатом всего этого будет сокращение доходов от официальной платной работы.