Чтение онлайн

Наемные рабочие стали получать меньше. В то же самое время стало меньше людей, которые вообще име­ют обычную платную работу. Безработица стремитель­но увеличивается почти во всех странах старого инду­стриального мира.

До сих пор речь шла о вещах общеизвестных. И то, что из этого следует, само собой разумеется: безрабо­тица не означает, что люди перестали работать. К удив­лению некоторых, становится все более очевидным, что наряду с официально зарегистрированными существу­ют и другие виды работы. Люди теряют рабочее место, но продолжают трудиться. Наряду с официальным рынком труда существует черный рынок — для безра­ботных и для тех, кто мало зарабатывает. Поскольку налоги так высоки, механик будет ремонтировать по вечерам автомобиль своего приятеля, иногда за день­ги, чаще — за ответные услуги. Поступая таким обра­зом, он не одинок. Дж. Гершуни (1979) и Р. Пэл (1980) — сначала каждый в отдельности, а затем в совместной статье (1980) — показали, что существует неофициальная экономика — частично легальная, ча­стично полулегальная, частично совершенно нелегаль­ная. Эта неофициальная экономика набирает силу в результате того, что хиреет экономика официальная. Здесь сложились образцы поведения и отношения об­мена, внешне весьма сходные с теми, которые сущест­вовали до промышленной революции. Знаменитые анг­лийские браконьеры все еще живы, и овощи благопо­лучно выращиваются на собственном огороде для об­мена на другие полезные вещи, не облагаемые налогом. По мере того как в западном обществе увеличиваются официальные показатели безработицы, значение этой неофициальной экономической деятельности неизбеж­но будет возрастать. У нас две экономики. Одна — официальная, представленная заводами с высокой степенью автоматизации, с облагаемым налогом дохо­дом, что образует базу того минимума социального обеспечения, который мы теперь имеем. Помимо это­го, у нас есть неофициальная экономика.

Под неофициальной экономикой я понимаю нечто отличное от того, что И. Иллич (1981) назвал теневой работой. По Илличу, теневая работа — это то, что сле­дует делать, чтобы поддерживать занятых в производ­стве в рабочем состоянии. Так, жена должна поддер­живать мужа в таком состоянии, чтобы он мог идти на фабрику. Но Иллич противопоставляет теневую работу местным или «народным» ценностям. А это уже ближе к моей теме. Официальная экономика, какой мы ее знаем — экономика заработной платы, налогов, безопас­ности труда, трудового договора и всех других пра­вил, завоеванных на протяжении столетий борьбой трудящихся за своп права, — становится нереальной для все большего числа западных рабочих. Завод пере­водится в Южную Корею или Таиланд, п западный ра­бочий оказывается в положении, тревожно напоми­нающем его далекое прошлое.

Эта новая и в то же время очень старая ситуация не может не иметь последствий для социальной орга­низации и тем самым для социального контроля. Си­туация такова, что, как отмечает, в частности, Пэл (1980), некоторые группы, занимающие в структуре старого индустриального общества неблагоприятное положение, могут неожиданно получить известное пре­имущество. Те категории, или страты, которые наибо­лее успешно сопротивлялись приобщению к системе ценностей промышленного капитализма, быть может, в состоянии легче пережить трудности, создаваемые на долгую перспективу растущей безработицей.

Пэл выделяет три группы безработных, начиная с той, которая может получить наибольшее преимуще­ство.

1. Те, чье мастерство и услуги пригодны для про­дажи или обмена и кто знает местные условия и рас­полагает контактами, обеспечивающими доступ к не­официальным рынкам.

2. Те, у кого мало — или совсем нет — пригодных для продажи навыков либо изделий, но кто имеет свя­зи или располагает ресурсами, чтобы приобрести необ­ходимые навыки либо оборудование.

3. Те, кто не обладает ни мастерством, ни навыка­ми, ни ресурсами для вклада в неофициальную эконо­мику. В терминах более традиционной системы страти­фикации лица, находящиеся в таком неблагоприятном положении, могли бы занять средние ступени социаль­ной иерархии, стать мелкими буржуа, обладающими некоторой квалификацией, необходимой для выполне­ния канцелярской, мелкочиновничьей или администра­тивной работы, а также отличающимися мобильностью в плане как территориальном, так и социальном. Они не имеют ни доступа к общинным ресурсам, ни доста­точных доходов, чтобы этот доступ приобрести.

Другими словами, за членство нужно платить. Если официальная экономика и дальше будет деградировать, членство станет необходимым условием выживания. Мы снова оказываемся в положении, в котором всегда пребывало большинство человечества, — в положении, когда причастность, доверие, общность средств существования, взаимпая зависимость становятся глав­ными элементами жизни. Это именно те условия, при наличии которых юстиция причастных может функцио­нировать наилучшим образом.

Как в этом случае обстоит дело со слабой стороной, чьи права не получают защиты? Забитые жены, инте­ресы которых не осмеливается отстоять община; пред­ставители меньшинств, встретившиеся с предрассудка­ми в местной клинике, в помощи которой могут нуж­даться в будущем члены общины; семьи, где постоянно слышится плач детей, но в дом которых никто не ре­шается войти, дабы не нарушить неприкосновенность жилища. Не сделает ли юстиция причастных слабую сторону еще более слабой, чем сегодня?

Это зависит от многих обстоятельств.

Обычный профессиональный суд по уголовным де­лам может функционировать в качестве защитного ме­ханизма и обеспечить интересы слабых, если

– в обществе имеет место неравенство в распределе­нии власти, но в нем существуют идеалы, гласящие, что слабого нужно защищать;

– власть имущие и их суды уделяют большое внима­ние защите слабых;

– общество настолько открыто, что злоупотребления легко фиксируются;

– слабая сторона доверяет суду;

– суды принимают любые жалобы и действуют в со­ответствии с идеалами.

Конечно, возможно, что юстиция кладет в основу своих решений те формы неравенства, которые как раз и делают слабую сторону слабой. Тогда муж не дол­жен бить свою жену сильнее, чем она этого заслуяш-вает; негров не следует арестовывать за появление в районе, где живут белые, если они оказались там по делу. Это лучше, чем ничего, но это и не так много, как часто уверяют. Позвольте мне, однако, повторить, во избежание недооценки очевидного: независимые суды представляют собой важный фактор защиты слабых от нарушения предоставленных им минимальных прав.

В связи с этим возникает ряд серьезных вопросов. Как сделать юстицию в основном юстицией причаст­пых п не утратить прн этом действующие в нашей си­стеме важные защитные механизмы? Возможно ли сконструировать своего рода юстицию соседей, обла­дающую преимуществом причастности, но не утеряв­шую при этом функции защиты законности? Может ли государство вмешаться и помочь слабой стороне, уча-ствущей в конфликте, не беря на себя при этом реше­ния самого конфликта? Что происходит, когда одной пз сторон является само государство? Отвечая на лю­бой из этих вопросов, мы должны, конечно, опять-таки принимать во внимание положение слабых в нашей ны­нешней системе.

С этим связан и вопрос о том, как предохранить культурные ценности и идею причастности от искаже­ния. Недавние эксперименты по организации «альтер­натив тюремному заключению» показали, что эти альтернативы легко превращались в «дополнение к тюремному заключению» и что условный приговор фактически удлинял срок пребывания в тюрьме. Уроки времен некарательного воздействия в связи с совер­шением преступления такясе должны быть живы в намяти. Если раздача боли ограничена, не получим ли мы повторения старого? Появится ли новое, утончен­ное наказание, назначаемое в рамках, казалось бы, гражданско-правовой процедуры? Очень понадобятся скептики. Так же как и независимые исследования, за­щищенные от институционального и интеллектуально­го влияния властей.

Эта книга посвящена не революции, а реформе. Ос­новные вопросы заключаются в том, могут ли суды стать ближе к участникам конфликтов и можно ли до­полнить существующую структуру какими-либо орга­нами по их урегулированию. В этом плане большой ин­терес вызывают попытки повысить активность общин, которым лучше всего известно, что происходит в них. Исходя из своего опыта изучения работы в общинных советах Сан-Франциско, Р. Шонхолтц рассказал мне, что шансы слабой стороны в конфликте обычно лучше там, где соседи больше общаются друг с другом. Дур­ное обращение с женой или детьми труднее скрыть, если жена и дети поддерживают множество друясе-ских контактов. О. Кинберг, Г. Инге, С. Рьемер (1943) убедительно показали значение зтого фактора на материале дел о половых связях отца с дочерью.