Чтение онлайн

Есть не хотелось, но это сейчас. Кто его знает, что будет ночью. Шариться в чужом доме ей не хотелось. Тая заставила себя поесть — Гордей же старался, — и легла в кровать. Она была не шибко широкой — кое-кто ночью не выспится. Она же привыкла засыпать в любом положении и в любом месте, даже если запахи неприятные, даже если свет мешает, даже если страшно. Рядом с Гордеем страшно не бывало. Ему она доверяла полностью. Даже Кошкину она не могла довериться до конца, но не Метелице.

Он пришел, когда она почти скользнула в сон. Тихо лег рядом, поверх одеяла, положил горячую руку на её лоб, и Тая провалилась в свои кошмары. Снова и снова ей снилось одно и тоже.

Поле. Стерня. Алым туманом расползающаяся по полю его кровь. Боль во всем теле. Высокое черное небо, с которого льется колыбельная. Дикое, звериное желание жить. И кто-то за спиной, кого не поймать.

Узкая щель между стеной и обвалившимся фундаментом. Боль от удара по спине. Слабость, мешающая двигаться. Колыбельная, заставляющая смыкаться веки. Лисьи лапы, роющие себе укрытие или… могилу.

Хвойный запах. Машина Зимовского. Его удивленный взгляд через слипающиеся от сна веки. Колыбельная, звучащая по радио.

И снова поле, голодная стерня, разрывающая плоть хлеще железа, и колыбельная…

Ванная. Яркий свет. Черная тень в зеркале. Опасная бритва в Таиной руке. Метелица не заставит её подойти к зеркалу и увидеть того, кто живет в нем.

И Гордей отступает. Сквозь полусон Тая слышит его затаенное дыхание. Он иногда ругается и сильнее прижимается своим лбом, горячим, кстати, к её голове в попытке лучше все рассмотреть. Голова уже тяжелая, кровь кипит в жилах, в ушах стоит постоянный звон, как предупреждение — утром будет еще хуже. Тая тонет в боли и погружается глубже в сон.

Снова Зимовский, машина. Ночь. Колыбельная.

Стерня, кружение на месте в попытке увидеть того, кто прячется за спиной, но Федоров тогда не смог, не могла и Тая, ограниченная возможностями сна.

Ванная. Боль в глазах от яркого света. Тая пытается податься к зеркалу и рассмотреть того, кто в нем прячется. Она знает, что там всего лишь отражение деда, но Гордей снова и снова заставляет её во сне всматриваться в глубину стекла, жалея, что уже давно не применяют серебряную амальгаму.

Голова кипит от боли даже во сне.

— Дили-дили-дон,

Ты проверил двери?

Слышишь похоронный звон?

Прощайся поскорее!..

И Тая вынырнула из сна. Первое, что она увидела перед собой, был стакан с чистой, как слеза, водой и круглая таблетка обезболивающего на крепкой ладони Метелицы.

Голова была, и это радовало. За глазами взрывались яркие фейерверки зрительных галлюцинаций. Во рту была сушь, в животе плескалась боль, грозясь выплеснуться желчью.

Метелица помог Тае сесть.

— Давай-ка, пей и приводи себя в порядок. До уборной сама дойдешь или донести?

Тая, морщась от бьющего в глаза света, пробормотала:

— Не льсти себе… Не тебе меня добить.

Она закинула в рот таблетку, тут же принявшуюся таять на языке, отчаянно горча и усиливая тошноту. Глоток за глотком, до ощущения, что сейчас её все же вырвет, но таблетку надо хорошо запивать, иначе она не подействует. Метелица все это время сидел рядом, готовый ко всему.

Тая с трудом встала, опираясь на протянутую Гордеем руку, и направилась в туалет, надеясь, что холодная вода в душе и таблетка приведут её в порядок.

— Знаешь, скунсик, тебя сейчас кажись и добивать не надо.

Её сил хватило только показать назад неприличный жест и все. При этом её занесло, буквально вжимая в дверной косяк, но это того стоило. Гордей за ей спиной рассмеялся:

— Убедила. Пойду я готовить завтрак. Яичница, салат из свежих помидор, творог…

Тая еле успела долететь до раковины — желудок не выдержал и выплеснул воду вместе с таблеткой. Вот же…

Тая на шатающихся от слабости ногах выползла из душа и села на кровать. Ничего не хотелось, только упасть на подушку и лежать, глядя в потолок. Только время поджимает. Ей не до отдыха: надо переговорить с Гордеем и возвращаться домой. Она включила походник, застонала, когда он выплюнул десять голосовых сообщений от Даши, и храбро перезвонила ей. Тая не была уверена, что Даша еще не спит — та была дикой совой, но в голосовых сообщениях она просила отзвониться сразу же, как Тая проснется.

— Слушаю… — голос Даши звучал сонно.

— Это я, Тая. Ты просила… — Она с трудом уняла зевок.

Даша чуть ли не закричала в трубку, заставляя Таю морщиться — головная боль тут же полыхнула яростным пожаром:

— Наконец-то! Подосиновик, ты зачем мне мотаешь нервы?! Я же переживаю за тебя! Как ты?!

Тая машинально ответила честно:

— Хреново. Давай поговорим потом, хорошо?..

Даша поперхнулась словами:

— Хо… рошо… — и как-то это прозвучало… нехорошо из её уст.

Кажется, она еще что-то хотела сказать, но Тая уже разорвала звонок. Ей нужна еще одна таблетка от боли, иначе ей не выжить.

Тая, как была в футболке и босиком, спустилась вниз, где отвратительно свежий Гордей в очередной белой майке и джинсах готовил завтрак. Что-то скворчало на сковороде, что-то пыхтело в кастрюльке, наверное, все это пахло вкусно, но не для Таи. Она плюхнулась на стул у обеденного стола и замерла, закрывая глаза — яркий солнечный свет причинял боль. Утро было отвратительно пригожим и теплым. Даже туман уже успел растаять, унесенный ветром прочь.

В ушах слуховой галлюцинацией продолжала кружиться колыбельная: «Дили-дили-дон! Твой жребий предрешен, так сладок мертвый сон…»

Гордей, все еще в человеческом виде, понятливо поставил перед Таей стакан с водой, в который закинул новую таблетку. Та принялась шипеть, быстро растворяясь. Тая приоткрыла один глаз, глядя, как в кружке взрывается гейзер.

— Скунсик, как ты?

Ей на лоб легло прохладное полотенце. Гордей — чудо, когда не работает мозголомом.

Тая поморщилась:

— Жива. Лучше ты расскажи, что удалось узнать. Что-нибудь нашел?

В кружке шипеть перестало, и Тая принялась пить отдающее горечью, которую не мог спрятать лимонный вкус, лекарство. Вчера Гордей говорил, что дома только армейские пайки, а сейчас он приготовил свежий салат — значит, как минимум уже куда-то бегал. Ближайший магазин у вокзала или в деревне за железкой. Быть может, Гордей по пути что-то нашел или разузнал. Все же человеческий нюх и нюх волкодлака — разные вещи.