Чтение онлайн

Он почти несёт меня в спальню, его движения методичны, как у сиделки. Снимает с меня одежду — джинсы, футболку, — а я позволяю, превращаясь в инертную куклу. Хороший человек. Заботливый. Защищающий. Хороший муж. Мысли звучат, как заученная мантра. Для кого-то другого.

От этой мысли тошнит по-настоящему. Но он не хочет другую. Он выбрал меня. Разбитую, с трещинами, с чужими отпечатками пальцев на душе. И я должна заставить себя хотеть его в ответ. Это долг. Это лекарство.

Когда он стягивает с меня джинсы, и я остаюсь только в белье, во мне что-то щёлкает. Не желание. Не страсть. Инструкция. Приказ самой себе: СИМУЛИРУЙ. ВОЗВРАЩАЙ ДОЛГ.

Я набрасываюсь на него, резко, почти грубо. Моя ладонь находит его через ткань брюк, сжимает уже напрягшуюся плоть. Он издаёт низкий, удивлённый звук — не возглас, а скорее стон облегчения. Вот она, его Джейд. Вернулась.

«Трахни меня, Бо», — говорю я, и слова звучат хрипло, как скрип ржавой двери.

Наши зубы сталкиваются — это не поцелуй, а столкновение. Он срывает с себя одежду, я помогаю ему, мои движения резкие, почти яростные. Он уложит меня на спину. Войдёт осторожно, как всегда. Будет шептать, что я красивая, что он любит меня. Будет стараться, чтобы мне было хорошо.

Милый, предсказуемый Бо. С его аккуратным сексом по расписанию и нежностью, от которой иногда хочется закричать.

А в голове, чёрной, ядовитой змеёй, извивается другая мысль: хочу, чтобы он сорвался. Чтобы в его глазах мелькнуло нечто чужое, жадное, животное. Чтобы он взял, а не попросил. Как...

Мозг отключается. Защитная система. Но память тела — нет. В момент, когда его вес опускается на меня, мышцы живота рефлекторно втягиваются. И перед внутренним взором вспыхивает не лицо Бо, а другое. Первый раз. Не боль. Не страх. Полное исчезновение. Растворение в чужой воле.

И я понимаю, зачем я это затеяла. Не для близости. Не для утешения. Чтобы стереть. Чтобы грубым трением настоящего перезаписать ту, первую запись. Чтобы доказать себе, что я могу принадлежать тому, кто не причинит вреда.

Но это ложь. И мы оба это чувствуем. Даже когда он внутри меня, даже когда он шепчет «любимая» — между нами лежит пропасть шириной в четыре потерянных года. И я по ту сторону. Одна.

«Повернись на животик»

Его голос — не приказ, а холодное лезвие, вонзающееся в тишину. Я вздрагиваю всем телом, недоумение сковывает лицо. «Зачем?» — выдыхаю я, и в этом вопросе уже звучит дрожь.

Я боюсь. Последние месяцы он выстраивает во мне новый лабиринт, где пыткой стало удовольствие. Той, что прорывается сквозь страх и отвращение, заставляя мое неокрепшее тело предавать разум. Сама мысль, что сейчас явится он — не ночной призрак, а воплощённая, голая мощь — сводит желудок в ледяной ком.

«Не задавай вопросов, просто повернись, милая».

Его тон — низкое, предгрозовое ворчание. Я повинуется мгновенно, скользя с матраса, как марионетка. Он стоит обнажённый. Это ново. Обычно он приходит в темноте, уже успокоенный, почти ритуальный. А сейчас в нём — заряженная, готовая разрядиться ярость.

И всё же… где-то в глубине, под слоями страха, теплится искра надежды. Может, сегодня? Может, он наконец захочет, чтобы я его любила? Чтобы я была не просто куклой, а… чем-то большим.

Я никогда его не полюблю.

Но я научусь притворяться. Если он будет называть меня своей милой куколкой. Если положит рот между моих ног, как делал недавно, и заставит мой разум на секунду выпорхнуть из клетки этого тела.

«Какая милая куколка», — бормочет он, и я невольно расслабляюсь под гипнозом этих слов.

Удар ладони по ягодице обжигает кожу огнём. Пальцы впиваются в плоть с такой силой, что в глазах темнеет. В его другой руке — смятый клочок бумаги. Он швыряет его мне в лицо, затем сжимает волосы в кулаке и грубо поднимает мою голову, заставляя смотреть.

Газетная вырезка. Годовщина нашего исчезновения. Старая фотография: мы с Мэйси. И… Бо. Соседский мальчишка. Его рука лежит у меня на плече. Его собака у наших ног. Мы улыбаемся миру, которого больше не существует.

«Кто это?»

Его голос — не крик, а тихий, леденящий кровь гул. Холод от него проникает в кости.

«Никто, — лепечу я. — Просто… сосед».

«Тогда почему, чёрт возьми, его рука лежит на тебе, будто ты ЕГО?» — рык вырывается из его груди. Я сжимаюсь в комок. «Я тебя, блядь, трахаю. Твою девственную киску. Ты моя, куколка. Не его. Моя, блядь!».

Разница между трахом и любовью стирается в один миг. Его рука снова в моих волосах, откидывая голову назад так сильно, что хрустят позвонки. Дыхание перехватывает.

«А-а-а!» — хрип вырывается из перекошенного рта.

«Проси! Скажи, чья ты!»

Слёзы текут по щекам, я упираюсь ладонями в матрас, пытаясь хоть как-то ослабить дикую боль в корнях волос.

«Пожалуйста!»

«Пожалуйста ЧТО?» — он раздвигает мои бёдра коленом, и в этом движении — абсолютная власть.

«Я… я твоя кукла…»

Хватка ослабевает. Я падаю лицом в подушку — новую, мягкую, подаренную им недавно. Ты не ценишь подушки, пока не спал три года на голом, вонючем поролоне. А когда получаешь её — испытываешь такую животную благодарность, что почти забываешь о чудовище, которое её принесло.

Я вскрикиваю, когда он входит в меня. Резко, до боли. Но моё тело… моё тело уже знает его. Оно принимает, подстраивается, предаёт. Он — единственная константа. Единственное «другое» тело, которое я помню за эти годы. Он лишает меня еды, но «питает» этой своей извращённой близостью. И я… я часто отказываюсь от пайка, лишь бы погрузиться в это тупое, всепоглощающее блаженство, где исчезают мысли, где нет ни клетки, ни Мэйси, ни страха. Только волны, смывающие меня.

«Ты моя маленькая куколка», — он стонет, прижимаясь лицом к моим волосам, и его толчки становятся глубже, жёстче. Так он ещё не брал меня. Всё чувствуется острее. Болезненнее. Реальнее.

«Да…» — шиплю я в подушку.

«Я хочу задушить свою маленькую куколку».

Слёзы заливают глаза. Я пытаюсь что-то сказать, протестовать, но его ладонь уже обвивает мою шею. Хватка железная, неумолимая. Весь его вес давит на меня, но одной рукой он прижимает мой живот к себе, вгоняя ещё глубже.

Он убьёт меня? Как тех других?

Мысль проносится, но не несёт ужаса. Только ледяную ясность. Не сейчас. Не сейчас, потому что Мэйси останется одна. Он обратится к ней. Она станет одноразовой заменой.