Чтение онлайн

Воздух сгущается, превращаясь в сироп. Темнота набегает на края сознания, мягкая и соблазнительная. Я почти отпускаю себя, почти проваливаюсь в небытие.

И в этот миг его пальцы находят меня там. Точный, выверенный удар по клитору. Знакомый, предательский магический танец.

Как и всякая сбитая с толку, раздробленная девчонка, я выбираю оргазм вместо воздуха. Так же, как выбираю это — вместо еды.

«Хорошая девочка», — он бормочет, и хватка на шее чуть ослабевает, давая вдохнуть несколько жгучих глотков. «Люби меня».

Но я не жажду воздуха. Я жажду того, что он даёт: всепоглощающего, стирающего границы удовольствия-наказания. Оно накатывает теперь — не волной, а обвалом. Глубже, сильнее, чем когда-либо. Его неустанные толчки, его пальцы, его рука на моей шее — всё сливается в один белый, ослепительный взрыв.

Я полностью теряюсь. Проваливаюсь. И на самом дне, прежде чем тьма поглотит всё, мои губы, предательские, беззвучно шепчут имя. То самое, которое нам запрещено произносить.

Бенни.

Бенни.

«Бенни».

Движение в нём замирает. Я открываю глаза и вижу, как его прекрасное лицо — лицо Бо — рушится, словно от удара молотком. Всё оседает: брови, уголки губ, свет в глазах.

«Ты…» — его голос падает до шёпота, хриплого и раненого, — «ты думала о том чудовище?»

Боже, нет.

Да.

Моя губа предательски подрагивает. Кажется, ужасное время для этого разговора — когда он всё ещё внутри меня. «Я… у меня был ужасный день».

Он выходит из меня резко, одним движением, будто его отбросило током, и соскакивает с кровати, как будто я — змея, которая только что укусила. «Что случилось?»

Я хмурюсь, наблюдая, как он одевается с рекордной скоростью. «Шеф отстранил меня. Я думала, что пропавшая девочка и сегодняшнее убийство связаны с…»

«Связаны с ЧЕМ?» — он отрезает, и в его голосе впервые за всё время слышится не терпение, а лезвие.

«С Бенни».

Его губа искажается не болью, а гневом. Мой милый, сдержанный Бо вдруг выглядит чужим. Озлобленным. «Опять эта хрень, Джейд? Не каждая пропажа или убийство — дело этого больного ублюдка!»

Эта хрень?

Он что, правда ожидал, что я отпущу это?

Он что, не видит, что Бенни живёт во мне? Что он до сих пор держит меня в заложниках в моей же голове?

«Я хочу, чтобы ты вернулась к терапевту», — шипит он, и в его голосе звучит холодная, чуждая нотка. «Ты становишься хуже. Это сводит тебя с ума, Джейд».

От этих слов я приподнимаюсь на локтях. Взгляд мой становится жёстким. «Ты знаешь, что я думаю о терапии. Она не помогает. Только усугубляет. Мы ходим по кругу, и ничего не решается. Я не вернусь. Я совершила ошибку, и у меня есть неделя, чтобы её обдумать».

Он проводит ладонью по лицу, и этот жест полон такого отчаяния, что мне становится физически больно. «Почему ты не надела своё кольцо?»

Чувство вины обволакивает меня, как масляная плёнка на воде. «Работа…»

«Ты врёшь. Ты вообще кому-нибудь сказала о нашей помолвке? Родителям?»

Я закрываю глаза. Молчание — мой ответ.

«Я сказала своему напарнику», — выдавливаю я.

Из его груди вырывается резкий, горький смешок. «Детка, тебе нужно взять себя в руки. Я достаточно долго стоял в стороне, но я не буду смотреть, как ты разрушаешь себя изнутри. Иди к терапевту, или…» — он обрывает, и его взгляд становится твёрдым, как камень.

«Или что?»

«Забудь». Он резко разворачивается и заходит в гардеробную.

Я сползаю с кровати на ещё дрожащих, нетвёрдых ногах и бегу за ним. «Или ЧТО, Бо?»

Он швыряет какие-то вещи в рюкзак, вешалки грохочат, падая на пол. «Или нам стоит махнуть на всё рукой прямо сейчас. Как, чёрт возьми, мы будем заводить детей в такой ситуации?»

Дети?

Я просто стою и таращусь на него, чувствуя, как реальность расходится подо мной, как трескающийся лёд.

«Как я и сказал, — он тяжело дышит, — забудь. Я всегда знал, что будет сложно заставить тебя жить в одном ритме со мной. Просто не знал, что это будет нахуй невозможно».

По моей щеке скатывается слеза в тот момент, когда он, не глядя, проходит мимо меня. «Куда ты?»

Он пожимает плечами, избегая моего взгляда. «К маме. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Тебе, похоже, нужно пространство, чтобы прийти в себя. Я буду ждать, когда ты очухаешься. Как обычно».

Не уходи. Не оставляй меня одну.

Я стою посреди комнаты голая, с открытым от шока ртом, и смотрю, как парень, который всегда был рядом, уходит. Дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком. Тишина, что обрушивается вслед, гуще темноты в той камере. Потому что та была наполнена его присутствием. А эта — пуста. И в этой пустоте я слышу только эхо его слов и тихий, настойчивый шёпот внутри: «Он ушёл. И ты это заслужила. Ты всегда всё портишь. Ты — испорченная вещь».

«Индийский красный»

Оглядываясь по комнате, которую эта женщина — или врач, или нечто иное — именует кабинетом, я замечаю тысячу предметов, что за всю жизнь никому не могли бы понадобиться по-настоящему. Такое обилие вещей, лишённых души и памяти. Ни фотографий, ни следов семьи, лишь её личная коллекция безмолвных свидетелей, будто собранная для того, чтобы заполнить какую-то невидимую, но неумолимую пустоту в её собственной жизни.

Она облачена в брючный костюм на размер больше, его тяжёлая ткань грубо скрывает любые намёки на женственность, словно форма, предназначенная для растворения, а не для присутствия. «Хотите присесть?» — её жест ручкой, что не оставляет чернильных следов, выглядит частью отлаженного, почти клинического ритуала. Вместо этого она пишет на планшете, чьи данные тут же уплывают в недра компьютера для вечного хранения. Утончённо, стерильно, безошибочно.

Я никогда не понимала этой потребности — выворачивать душу перед посторонним взором, но теперь это служит моей сокрытой цели. И я спрашиваю себя, стоя на этом пороге: какой вред может таиться в таком молчаливом обмене? «Мне нравится ваш наряд», — звучит моя ложь, отточенная и плоская, и мне кажется, она различает в ней фальшь, как различила бы пятно на безупречной ткани.

Её взгляд, суженный и оценивающий, скользит по контурам моего платья, будто ощупывая не только ткань, но и то, что скрыто под ней. «Ваш тоже очень красивый», — отвечает она, и её улыбка, внезапно искренняя, собирает у глаз паутину морщин, выдавая возраст, который иначе тщательно скрывался бы.

Красивый. Слово, произнесённое чужими, а не его устами, теряет всю свою весомость, становясь просто звуком, пустым и лишённым притяжения. Дыши, — напоминаю я себе, чувствуя, как лёгкие наполняются воздухом, таким же безвкусным, как эта похвала.

Мои ладони скользят по шелковистой поверхности платья, и на мгновение мне почти удаётся ощутить ту красоту, которую оно должно дарить. Почти, но не совсем. Ведь где-то в глубине, за всем этим, всё ещё звучит его шёпот: красивая маленькая куколка.