Прекрасные украденные куклы
Шрифт:
Я отрываюсь от своего труда, чтобы посмотреть на него. Его взгляд скользит по комнате, впитывая новую композицию, созданную мной. Голова доброй докторши теперь отделена от бесполезных плеч. Удержать её непросто, волосы скользкие. Кости — удивительно упрямы. Но кухня — место, полное решений. Разделочные ножи так и просились в руки.
Я поворачиваюсь к нему с той улыбкой, которую он любит — бездонной, светлой, чистой. Подпрыгиваю к аквариуму и отпускаю свою ношу. Голова плюхается в воду с глухим, влажным звуком. На мгновение — тишина. Затем из шеи, как из тёмного ключа, начинает биться алая струя. Она расползается в воде, клубится, окрашивает мир за стеклом в цвет моей юбки. Рыбки, мои немые свидетели, замирают, потом начинают суетиться, привлечённые движением, новизной.
«Посмотри на себя». Его голос — не укор, а констатация. Холодная, как гранит.
Стыд накрывает меня волной. «Прости», — бормочу я, опускаясь на колени. Пальцы проводят по липкому полу, собирая алое. Я подношу их к губам, быстрым, почти невинным жестом размазываю по нижней губе. Цвет становится ярче, сочнее. «Вишня, — предлагаю я, глядя на него снизу вверх, надеясь. — Твоя любимая».
Но он не подходит. Он никогда не подходит в такие моменты. Между нами всегда остаётся эта пропасть — между тем, кто творит, и тем, кто лишь наблюдает и судит.
«Пора, милая куколка», — говорит он на этот раз мягче. Голос его звучит, как дальний колокол, призывающий домой. «Иди умойся».
Глава двадцатая
«Кровавый»
Мой сон — болотная трясина, где один ужас, не успев отступить, уже прорастает другим. Я выныриваю на поверхность, задыхаясь, и не могу нащупать границу — где заканчивается кошмар и начинается явь. Звонил Стэнтон: Адам Мэн, тот самый, которого сбили, пришёл в себя. Его слова теперь — ключ. Но Диллон поехал один. Говорит, моё присутствие может растревожить «жертву». Слово это режет слух. Он и правда не заслужил своей участи. Но называть его жертвой… в этом есть что-то отчуждающее, почти оскорбительное.
Кровать поддается под чьим-то весом. И тепло — плотное, земное — заполняет пространство рядом. Я открываю глаза. И вижу их. Карие, глубокие, как колодцы. Часто, когда я вырываюсь из петли памяти, она приходит ко мне. Ненадолго.
Моя милая сестрёнка. Она остаётся. Я отчаянно цепляюсь за этот миг взглядом. Тёмные волосы заплетены в аккуратные косички — точно такие, как я заплетала ей в детстве, в знойные дни, чтобы было не так жарко. Шрам вдоль носа — серебристая нить на пергаменте кожи, всё ещё рельефная, говорящая. Её полные губы, похожие на мои, ярко-розовые от помады. Платье на ней — того же оттенка. Она кажется такой… осязаемой.
«Мэйси», — имя срывается с губ шёпотом.
Я протягиваю руку, касаюсь прядки её волос. Они мягкие, настоящие. Её глаза не тускнеют, не растворяются в воздухе. Не в этот раз. Пока нет.
Я, должно быть, всё ещё сплю. Это обязано быть сном.
«Мэйси,» — снова шепчу я, и её запах — цветочный, но с горьковатой, острой нотой — заполняет ноздри.
Бум. Бум. Бум.
Сердце, или что-то иное, отбивает ритм.
На этот раз она задержится дольше. Она такая яркая, почти слепящая.
«Мэйси.»
Бум.
Она тянется ко мне. Её рука — кремовая кожа, но на ней… засохшая, тёмная полоска крови.
Бум.
Знакомый ужас вползает в привычную колею сна. В моих кошмарах она всегда истекает кровью.
«Прости, что бросила тебя,» — вырывается у меня, как вырывается каждый раз в этих снах. Говорю то, чего не могу сказать наяву.
«Тише,» — её голос — шелест шёлка по лезвию. «Скоро всё закончится.»
«Я убила их… Наших родителей. Они умерли из-за меня.» Рыдания душат горло.
Бум.
«Папа был так занят… учил нас распознавать монстров,» — её шёпот становится холодным, отстранённым. «Не заметил, когда один из них оказался прямо перед ним.»
Она снова тянется ко мне. И я, как лунатик, протягиваю в ответ ладонь. Жду прикосновения её пальцев.
Но вместо этого она кладёт мне в руку что-то. Холодное. Влажное. Липкое.
Бум.
Я опускаю взгляд. И воздух застывает в лёгких. Крик, острый как осколок, впивается в горло, но не может вырваться.
В моей ладони лежат глаза моего отца. Нет. Нет.
Бум.
«Всё в порядке, грязная куколка,» — её голос звучит уже иначе. Глубже. Странно знакомо. «Скоро всё закончится.»
Нет. Это не она. Это никогда не была она.
Она поднимает другую руку. В ней — белый кружевной платок, испачканный в алом отпечатке её ладони. Запах, резкий, химический, совершенно чужой этому видению, бьёт в нос, перекрывая цветочные ноты.
И затем всё — её образ, комната, тяжесть в руке, ужас — обрушивается в бездонную, беззвучную пустоту
Глава двадцать первая
«Вожделение»
Диллон
Оставлять Джейд одну в квартире с каждым днём становится невыносимее. Я вижу, как трещины на ней расходятся. А мы топчемся на месте. Ноль зацепок. Чёртов ноль.
Адам Мэн — наша последняя ниточка. Всё, что он скажет, может стать ключом. Нужно найти этого ублюдка. Стереть с лица земли. Дать ей наконец выдохнуть. Моя девушка ненавидит Бенни… Бенджамина, как он там себя величает. А я ненавижу его особой, тихой ненавистью, которая копится в мышцах, сжимая кулаки. Когда доберусь до него, он будет платить. Кровью. Плотью. Костями.
В палате пахнет антисептиком и страхом. Адам похож на разбитую куклу, опутанную проводами и гипсом. Медсестра даёт две минуты. Я ценит каждую секунду.
«Детектив Скотт. Вы помните, где вас держали?»
«Нет». Его голос — хриплый шёпот, будто ржавая пила по дереву.
«А тот человек — он говорил что-нибудь? Называл место?»
Морщина боли на его лбу. «Нет. Мужчина…»
«Мужчина?»
«Женщина», — выдыхает он, и в глазах мелькает паника.
«Женщина привезла вас. Я про того, кто вас сбил.»
«Женщина… ударила… меня». Каждое слово даётся ему усилием.
Женщина. За рулём грузовика. Держала его. Он пытался свалить её. «Она чёртова сумасшедшая», — хрипит он перед тем, как его накрывает кашель.
Я вылетаю из палаты. Мозг отказывается верить. Нужно увидеть. Бадди, знакомый службист, по моей просьбе выводит на экраны запись с камер в ночь поступления Адама. Сердце колотится так, будто хочет вырваться через рёбра.
И вот она. Женщина. Поднимает лицо к камере. Похожа… Похожа на Джейд. Но не она.