Прекрасные украденные куклы
Шрифт:
Я встала, опередив Диллона. Повернулась. И со всей накопленной за день силой ударила Симмонса ладонью по носу.
Хруст был удовлетворительно громким. Он отшатнулся, кровь брызнула на барную стойку. Подняв чью-то полную пинту, я вылила ему её на голову, а пустой стакан разбила у его ног.
«Протрезвей, урод,» — сказала я холодно, чувствуя, как дрожь ярости сменяется ледяным спокойствием. — «Ты себя позоришь.»
«Ты… сумасшедшая сука!» — захрипел он, зажимая нос.
Следующий удар — уже кулак Диллона — отправил его в нокдаун. Поднялся шум, несколько человек потащили Симмонса к выходу.
«Никто так не думает, Филлипс,» — сказал Маркус, другой детектив, кладя руку мне на плечо.
Я кивнула, но его слова не дошли до сути. Мне было всё равно, что они думают. Я знала правду. И она была горше любой их сплетни.
На улице холодный воздух обжёг лёгкие. Я повернулась к Диллону. Внезапная, почти истерическая энергия пульсировала во мне.
«Мой герой,» — сказала я с кривой ухмылкой.
Он покачал головой, но в его глазах читалось понимание. «Он давно точил зуб. Жаль, ты опередила.»
Насилие не принесло покоя. Но оно выпустило пар, ненадолго отодвинув гнетущее чувство вины. Сейчас я чувствовала себя живой. Слишком живой.
«Поехали домой,» — сказал Диллон, открывая дверь машины.
Я села, и по дороге странная смесь опустошения и адреналина колотилась во мне. Барьеры рухнули. Боль, ярость, потребность в ощущении — всё смешалось.
Когда он заглушил двигатель у моего дома, я повернулась к нему. Тишина в салоне была оглушительной.
«Спасибо, — прошептала я, глядя на его профиль в темноте. — Что был сегодня со мной. Что не дал мне развалиться.»
Он повернулся, его глаза искали мои в полумраке. «Мне не нужно быть где-то ещё, Джейд. Только здесь.»
И в этих простых словах, в этой тихой готовности быть рядом со всей моей болью и яростью, было больше спасения, чем во всём остальном за этот бесконечный день. Это не изменило прошлого. Не воскресило родителей. Но давало точку опоры, чтобы не упасть в бездну окончательно. Я взяла его руку и прижала ладонь к своей щеке, чувствуя её тепло. Этого было достаточно. Пока что достаточно.
Глава девятнадцатая
«Электрический малиновый»
«Я так рада, что вы решили вернуться». Её голос — липкая лента на пороге сознания. Я окидываю её взглядом, медленным, как сползающая капля. Алый цвет юбки режет глаз. Прекрасный цвет. А туфли — фальшивая нота в этой симфонии безвкусицы.
«Мои родители умерли». Слова падают между нами, тяжёлые и глухие, как камни в колодец. Она вздрагивает — маленькое, судорожное движение, трепет мотылька на булавке.
Я считаю рыбок. Одна. Две. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Их мир — стекло, вода, вечное немое кружение.
«Родители… Оба?» — её вопрос повисает в воздухе, неуклюжий и чужеродный. Разве я говорила на ином языке?
«Да. Оба. Их убили». Моя интонация — лёд, тонкий и хрупкий.
«О боже… Мне так жаль. Хотите присесть?»
Я качаю головой. Моё место — здесь, у аквариума. Девять рыбок. Девять свидетелей. Это мой последний визит сюда. Заключительный акт.
«Они… знают, кто?» — её голос стал выше, в нём появились хриплые, сипящие нотки. Шок. В её кабинете-гробнице пахнет шоком и старой бумагой.
«Возможно». Я пожимаю плечами. Палец касается прохладного стекла, и существа за ним замирают на миг. «Вы знали, что рыбы едят человеческую плоть?» — спрашиваю я, поворачиваясь к ней. Она ёрзает в кресле, и звук этот — скрип непрочной реальности. «Они не видят разницы. Плоть есть плоть. Они извлекают из неё питательное, а остальное… превращают в ил».
«Это не по теме», — она вздыхает, и в этом вздохе — вся её профессиональная беспомощность.
Я замечаю, как её пальцы бегут к маленькому, белёсому шраму на руке. Она чешет его.
«Фантомный зуд». Мои слова режут тишину.
Она смотрит на меня, склонив голову, как недоумённое животное. «Нервные окончания в шрамах мертвы, — говорю я, и каждое слово — гвоздь. — Желание почесаться — призрак. Воспоминание боли, застрявшее в мёртвой ткани».
«Я… не уверена». Она прикрывает шрам, словно стыдясь его.
Я делаю шаг. Ещё один. Наклоняюсь к ней, нарушая священное пространство между врачом и пациентом. Она отпрядывает в кресле, и в её глазах проступает первый, чистый, животный страх. Я указываю на свой шрам — тот, что подарил мне Бенджамин. «Я знаю о шрамах всё. Они иногда чешутся. Он говорит, что это он чешется изнутри».
Страх в её глазах стал гуще, но теперь в нём появилась и жалость. Это невыносимо. Её жизнь в этом позолоченном гробу, её жалкие попытки «понять» — всё это вызывает лишь глухую, кипящую ярость.
«Я хочу, чтобы вам было комфортно», — лгу я. Мне нравится смотреть, как трескается её маска. Это единственная интересная игра в этой комнате.
«Я не понимаю… Мэйси, пожалуйста, сядьте».
Имя, которое не моё, падает на меня, как оскорбление. «В этом и есть проблема, — шиплю я, и звук похож на ржавый гвоздь по стеклу. — Вы не понимаете. И это делает вас плохим врачом. Меня зовут не Мэйси. Меня зовут Прекрасная Маленькая Куколка».
«Это не имя», — шепчет она, и в её глазах блестят глупые, ненужные слёзы.
Как она смеет. Как она смеет отрицать имя, данное мне. Имя, которое стало моей кожей, моей сутью.
«Знайте же», — выдыхаю я, и холодная сталь лезвия ложится в мою ладонь, словно всегда там и была. «Ваша голова будет кормить ваших рыбок. Долго».
Её глаза расширяются, мир в них рушится, обнажая чистую пустоту. Движения её тела запоздалые, тягучие, как во сне.
Лезвие встречает её горло. Это не резкое движение. Это скольжение. Точное и неотвратимое, как констатация факта. Как горячий нож по воску. Я прикусываю губу, наклоняюсь ближе. Хочу, чтобы она была здесь, в этом моменте, со мной. В её глазах — калейдоскоп: смятение, страх, грусть по тому, что могло бы быть… и наконец — принятие. Смирение.
Её тело дергается, прижимаясь ко мне в последнем, интимном спазме. Я наслаждаюсь этим. Моментом, когда сопротивление угасает, когда воля растворяется, и плоть покоряется более сильной воле. Её голова запрокидывается, и алая аркария расцветает в воздухе, тёплый дождь, окропляющий меня, моё платье.
Бенджамин рассердится. Я испортила платье.
Время теряет форму. Оно становится материалом в моих руках — вязким, податливым. Дверь открывается и закрывается с тихим щелчком. Час прошёл. Он вернулся.