Прекрасные украденные куклы
Шрифт:
«Ты споткнулся,» — бросаю я, разворачиваясь.
Улетают в унисон два голоса униформ:
«Ты споткнулся.»
«Где-то здесь будет спрятано то, чем он бил её уже после смерти,» — говорю Маркусу. — Трофей, статуэтка, что-нибудь тяжёлое. Реальная смерть — удушение. Я поеду домой.»
Хотя мы оба понимаем — настоящего дома у меня давно нет.
Маркус знал, что я вспыхну, как керосин, стоило только приблизить меня к подозреваемому. Именно поэтому он и потащил меня туда — не потому что нуждался в помощи, а потому что ждал зрелища. Он слишком хорошо знает: я ненавижу насилие над женщинами сильнее, чем собственные шрамы, и это делает меня неудобной, опасной, непредсказуемой. Но я не его забава и не инструмент. Я могла бы выполнить его чертову работу вслепую, но оставаться на стадии “уборки” — это уже слишком, даже для меня.
Добравшись домой, я проваливаюсь в постель, словно в снег после затяжной бури, и прижимаюсь к теплому телу своего парня — Бо.
Бо Адамс. Мальчик по соседству, ставший моей тихой пристанью. Когда меня нашли, когда вернули родителям, они не понимали, как держать меня, как разговаривать со мной, как не бояться собственного, иссечённого бешенством ребенка. Они были беспомощны перед моей яростью: я была золой и пламенем одновременно — злой, что мы так и не нашли её; злой на себя, на полицию, на мир, на тех, кто дышал рядом. И злость эта пожирала всё.
Но именно Бо стал моей первой попыткой снова стать человеком.
Через три месяца после возвращения он потащил меня на тренировку по самообороне. Тогда моя голова была еще расколота на осколки, тело — слишком хлипкое, чтобы держать даже собственный вес, а мысли — рваными, как старые бинты. Но постепенно тренировки превратились в манию. Я училась защищаться, потом — ломать, потом — атаковать. Из боксерских перчаток вырастали когти, из ударов — язык выживания.
Бо научил меня стрелять. Сначала — просто по банкам, стоящим на покосившемся кузове старого грузовика его отца, а потом — по живому. И каждый выстрел становился не охотой, а реваншем. Каждый хлопок курка, каждый рывок отдачи — маленькой смертью Бенни. Я видела, как пуля входит в плоть. Слышала хруст. Чувствовала кровь. Стоило мне закрыть глаза, и я не была уверена, у кого в руках ружье на самом деле — у меня или у той девочки, которую он у меня украл.
Бо позволил моей злости жить. Он направил её, укротил, дал ей форму. И то, что начиналось как дружба, постепенно обернулось чем-то большим, чем мы оба были готовы признать. Когда я переехала в город, он последовал за мной — устроился при колледже, поселился со мной. Мы живём вместе уже давно. И он ненавидит, когда я работаю допоздна или исчезаю в выходные. Это — единственное время, которое у нас есть, и он даже в нём присутствует лишь телом, забытым в подушках.
Я — паршивая девушка. Но он просто отказывается это замечать.
Я переворачиваюсь на спину и впиваюсь взглядом в потолок, умоляя сон прийти раньше, чем придут мысли. Моля о том же, о чём умоляю каждую ночь: чтобы Бенни наконец убрался к чёрту из моих снов, из черепа, из дыхания.
Но мои молитвы глохнут в той же темноте, из которой приходят кошмары.
И я уже знаю — стоит закрыть глаза, и он снова будет ждать меня там.
Глава вторая
«Американская роза»
Когда Диллон зачитывает сводку — «Пропавший человек. Белая. Девочка. Четырнадцать лет. Последний раз видели в Woodland Hills вчера примерно в три тридцать. Филлипс, ты вообще собираешься выходить или мы здесь ночевать будем?» — его голос звучит слишком буднично для того, какие слова он произносит. Словно он читает погоду или очередной отчет по штрафам.
Но у меня внутри что-то медленно и холодно разворачивается — будто чья-то костлявая рука обвивает позвоночник. Возраст жертвы — чёртов крючок, зацепившийся за прошлое, которое я так старательно запираю в комнате, где не горит свет.
«Четырнадцать…» — повторяю мысленно, и в голове вспыхивает голос, такой же отчетливый, как будто девочка стоит рядом и дёргает меня за рукав.
— Тебе двенадцать?
— Мне четырнадцать! Я не маленькая!
Я слышу собственный, сорванный, дикий ответ, этот истеричный вскрик четырнадцатилетнего меня: «Я не маленькая!» — будто тогда это могло меня спасти.
«Филлипс?» — раздражённо дергает меня Скотт.
«Успокойся, мать твою, Диллон, не верещи над ухом», — отвечаю ему, зажмуриваясь и пытаясь выбросить из головы голос той девочки, которой я больше не являюсь.
Он, конечно, закатывает глаза так, будто я испортила ему настроение на весь день. Мы работаем вместе восемь месяцев, и всё это время он ходит рядом, словно наступил в стекло и теперь вынужден терпеть. Может, его раздражает мой возраст — молодая детектив, слишком быстро поднявшаяся по лестнице. Может, ему не нравится, что я не склоняю голову перед его вечным мужским «я знаю лучше».
Но он ошибается: он не мой начальник. Он не держит поводок. Он даже по выходным не работает, в отличие от меня.
«Ты идёшь или нет?» — бросает он, направляясь к выходу.
«Вот прямо лечу за тобой, герой», — отвечаю и посылаю ему изящный средний палец.
Он фыркает, но продолжает путь, и за это я его, возможно, даже уважаю: он единственный партнёр, который не сбежал от меня через два месяца.
Мы идём по коридору участка, и я ощущаю, как за спиной будто шевелятся взгляды. В участке сплетни родятся быстрее, чем отчёты печатаются. Люди думают, что шепчутся тихо, но стены здесь старые, звук гуляет. Они знают. Все знают.
Знают, что меня похитили вместе с сестрой.
Знают, что вернулась одна.
Знают, что выжила чудом — а она нет.
Некоторые думают, что мне повезло.
Большинство — что я сломана.
А пара идиотов — что я могла сделать больше и просто не захотела.
«Ты опять слышишь, как они пиздят за спиной?» — бурчит Скотт, кидая на меня быстрый взгляд, как будто пытается поймать момент, когда я вскиплю.
«Скотт, если ты сейчас попытаешься меня «успокоить», я тебя ударю», — говорю, даже не глядя на него.
«Клянусь, иногда ты подтверждаешь их теории», — отвечает он, но без злобы — скорее усталость в голосе, будто он знает, куда я падаю мыслями, и не хочет туда же.
Мы выходим к машине, и он, садясь, продолжает:
«Ты опять думаешь о… ну…»
«Не смей рот раскрывать, если не хочешь ходить с синяком», — отрезаю.
«Я просто пытался…»
«Вот именно — перестань пытаться. Не твоя территория».
«Да ладно тебе…»
«Скотт, ты не психолог. Ты даже не хороший коп».
«Спасибо, Филлипс. Очень поддерживающе», — тянет он, но заводит двигатель.
Он умолкает, и я благодарна ему за это.
Мы едем к торговому центру, и каждый метр дороги ощущается, как шаг назад во времени — туда, где всё оборвалось.
Я вспоминаю то, что помню.
И то, чего не помню — больше всего.
Я помню Бенни.
Помню его запах, и вес его тела, и то, как он дышал мне в шею.
Помню, как она — моя сестра — плакала, пока не теряла сознание.
Помню, как он закрывал дверь и поворачивал ключ.