Чтение онлайн

— Я почувствовала это сегодня, бабушка…, — я закрыла глаза и попыталась представить себе ее улыбку, когда рассказывала ей свою историю, то, как ее глаза освещали все ее лицо, большие коричневые лужи шоколада, которые повторяли мои, — Ребенок… он пинался. Это было невероятно, мой ребенок пинался, — я громко всхлипнула, не в силах подавить хныкающие звуки, которые вырвались из моего рта. Ее больше нет, действительно нет. Жизнь не могла продолжаться, она была мне нужна.

Я звала ее по имени, мое тело тряслось, я крепко прижалась к ней, когда трясла ее тело. Крича, я требовала, чтобы она вернулась, что жизнь несправедлива. Она молилась Богу каждый день — я видела это своими глазами. Как она могла быть оторвана от этой земли, от этого ангела, который был благословением? Как Бог мог подвести всех нас? Как он мог подвести меня?

Теплые руки обхватили меня, шепча слова на ухо. Я повернулась, отпустив ее, лицом к персоналу больницы. Я знала, что они делают, поэтому я прижалась к Энни, зарывшись головой в ее грудь, всхлипывая так громко, что эхо по всей комнате скрыло звук, с которым уносили мою прекрасную бабушку.

— Шарлотта… Мне так жаль, — шепчу я.

В моих глазах Шарлотта всегда была сильной личностью. Для большинства людей отсутствие матери в подростковом возрасте было бы тяжелым испытанием. Но только не для Шарлотты. Это не мешало ей жить. Она очень любила своего отца, и я ни разу не слышал, чтобы она ныла о том, что ее мать живет на Кубе с каким-то парнем вдвое моложе ее. По мере того как она рассказывает эту историю, я понимаю: Шарлотта очень умеет скрывать свои эмоции. Даже я не мог понять, что ей нужна мать, кто-то, кто мог бы направлять ее на этом трудном этапе жизни, кто-то, кто задушит ее эмоционально и физически в безусловной любви, и она, наконец, испытала это, только теперь немного слишком поздно.

— Говорят, что для каждой смерти есть свой процесс скорби, но когда ты оказываешься в таком положении, это самый одинокий опыт. Неважно, сколько людей вокруг тебя, страдающих так же, как и ты, ты чувствуешь только свою собственную боль. И горе, оно приходит волнами, разбивая тебя, ломая каждую часть тебя, которая едва держится.

— Я не знаю, сколько времени я сидела там, глядя на пустую кровать, которая была ее последним пристанищем, воспроизводя в уме события… как я могла остановить. Конечно, я не могла, но я позволила своему воображению разгуляться, повторяя свои шаги, — продолжает она.

Что-то было не так, очень не так. Кровь была верным признаком. В панике я подошла к медсестрам, и на их лицах отразился ужас, когда они увидели, что я вся в крови. Они немедленно вызвали врачей, и меня срочно доставили в родильное отделение, где и развернулся кошмар.

Внезапно все затихло, как в замедленной съемке: паникующие лица вокруг меня метались по палате, готовясь надеть халаты, перчатки и маски. В комнату ввозили инструменты, врачи обсуждали между собой, пока медсестры надевали на мое лицо дыхательную маску. Я чувствовала, как пульс бьется в моем теле, и мучительная боль вырвалась наружу, когда струйка теплой жидкости растеклась по моим ногам. Я не могла понять, что происходит.

Неужели это все еще кошмар?

Неужели я заснула?

— Шарлотта, послушай меня, тебе нужно тужиться, — сказал мне врач.

Я была в слепой панике. Я не понимала, что происходит. Другая медсестра внесла в палату то, что было похоже на инкубатор.

Это был инкубатор для ребенка.

— Что тужиться? — закричала я, втягивая воздух, который давала мне маска.

— Ребенок. У вас отошли воды, и ребенок сейчас родится. Шарлотта, времени нет, тебе нужно тужиться… сейчас, — повысил он голос.

Давление нарастало, и я невольно почувствовала желание тужиться. Я держалась за медсестру рядом со мной, следуя ее указаниям, делая последний вдох перед тем, как испустить крик.

— Мне поставили диагноз «некомпетентная шейка матки», — говорит она едва слышным шепотом.

— Когда при разрыве вод ребенок вынужден родиться, — медицинские термины мне не чужды, но я знаю, что эта история может пойти только в одну сторону, и готовлюсь к худшему.

Она молча кивает.

— Кровотечение… вода… он был разорван, — она немного сдвигается влево, где я не заметил меньшее надгробие. Смахнув снег, она наклоняется и кладет на него руку. В темноте ночи это подтверждает то, что я только что подумал, то, чего я боялся.

— Он умер, когда я рожала. Было слишком много осложнений. Он был слишком маленьким, слишком хрупким, чтобы даже бороться.

Александр Мейсон Эдвардс

Спи, мой маленький ангел, всегда и навсегда в моем сердце.

— Я держала его… знаешь… несколько мгновений. Я увидела его крошечное личико и поняла, что он заслуживает имени, поэтому я назвала его Александром, в честь тебя. Он был маленьким… очень маленьким, — она всхлипывает, ее плечи поднимаются и опускаются рядом со мной.

— Для него было слишком много всего, что случилось в тот день. Я винила себя за то, что потеряла бабушку и не позаботилась о себе. Я думала, что убила его, потому что не хотела его, но я хотела его… Я была просто в ужасе. Горе переполняло меня, и я звала тебя, кричала твое имя, умоляла прийти и спасти меня, но они думали, что я сошла с ума. Они следили за мной, даже поставили меня на учет как самоубийцу. Я не собиралась убивать себя, но мне нужно было что-то, чтобы унять боль.

Психиатрическая клиника, звонок Брайса. Теперь все это имеет смысл.

— Я не могла видеть ничего, кроме темноты. В жизни больше не было смысла, я потеряла все. Но, Лекс… Мне нужно, чтобы ты непредвзято отнесся к тому, что я собираюсь тебе рассказать, пожалуйста, пойми, что у меня не было другого выбора.

Моя голова слегка откидывается назад, озадаченный тем, о чем она спрашивает. Все еще оправившись от всей этой информации и пытаясь справиться с горем и угрызениями совести, борющимися за мое внимание, я молча жду, когда она расскажет все, что хочет, с открытым сердцем.

— Они хотели поместить меня в психиатрическую клинику. Ну, на один день они так и сделали, но я умоляла их позвонить твоему отцу. Я знала, что если кто-то и поймет, через какое горе я прошла, что привело к этому срыву, то это будет он.

— Мой отец знал? — я почти задыхаюсь, глаза расширяются, когда в них начинает просачиваться гнев.

— Он спас меня, Лекс. Он объяснил мою историю действующим врачам и пообещал оставить меня под своей опекой. Когда я увидела его, он попросил меня сделать что-то, пообещать ему что-то. Что если он собирается поручиться за меня, освободить меня из этого места, то взамен я должен жить своей жизнью. Учиться, ходить в колледж и прожить долгую счастливую жизнь, чтобы все, кто меня любит, гордились мной. Мне нужно было стать Шарлоттой Мейсон, найти, кто она такая, и начать жизнь.

— Итак, я пообещала ему это сделать. Три дня спустя я похоронила свою бабушку и нашего сына. Мой отец был в командировке и из-за плохой погоды не смог вернуться вовремя. Это был второй худший день в моей жизни. Я пообещал им обоим, что буду гордиться ими, что где бы они ни были, они всегда будут улыбаться мне. Это было единственное, что заставляло меня идти вперед. Только так я могла жить дальше.

— Шарлотта…, — я теряюсь в словах, боясь сказать что-то не то.

— В тот день, вместо того чтобы пойти на собрание, я сразу отправилась в тату-салон. Я знала, чего хочу.

Феникс.

— Татуировка, феникс. Она символизирует возрождение, потому что мне пришлось начать новую жизнь, Лекс, без тебя, бабушки и ребенка. Пока я была одна, мне нужно было напоминание каждый день, что я все еще стою здесь и у меня есть жизнь, которую нужно прожить. Мне дали второй шанс, — она улыбается сквозь слезы, — Игла… отвечая на вопрос, который ты мне задал, это было ничто, не сравнить с тем, через что я прошла.

— Мне жаль, что ты не сказала мне, — умудряюсь сказать я, чувствуя вину за то, что снова надавил на нее, — Я бы хотел быть там с тобой.