Преступивший
Шрифт:
Зверь расспрашивал о её прошлом, просил рассказать о детстве, о родном городе из которого она уехала несколько лет назад.
О Москве, друзьях, подругах
О любимом человеке.
С особенным пристрастием расспрашивал о её любимом.
И Юля загоралась.
Он осмеливался говорить о человеке, который был для неё чуть ли не святым.
Рядом с которым такой, как он, даже находиться не достоин.
Жить с ним в одном городе, мире, дышать с ним одним воздухом — не достоин!
Даже взгляд такого, как этот нелюдь был бы оскорбителен для её любимого!
Этот мерзавец осмеливался критиковать его своим поганым языком, своим убогим мозгом!
Не понимая, насколько он смешен и ничтожен.
Одно предположение, что их можно сравнивать, что они оба мужчины — само по себе противоречит законам природы!
Юля обычно без охоты отвечала на вопросы Георга, небольшими фразами, парой-другой предложений.
Но, когда речь шла о её любви, она не скупилась ни на рассказ, ни на эпитеты, ни на восторги.
Пусть знает, какие существуют на свете мужчины! Не чета ему.
И знает, какая непреодолимая пропасть, такого как он, отделяет от тех, кто заслуживает уважения.
Она немного осмелела и расширила для себя лимит допустимых колкостей в отношениях с Георгием.
Особенно, после предложения купить ей велосипед.
Из этого предложения следовало, что смертельная опасность ей не угрожает.
Даже наоборот, ему хочется, чтоб она получала радость от жизни.
Логичный вывод — можно показывать зубки!
Это доставляло ей радость.
Она с удовольствием замечала, что, чем с большим восхищением и подробностями рассказывает о любимом, тем более скучным становится лицо этого ненавистного существа, её лютого врага — Георгия.
Что его уязвляют подробности о манерах, умении держаться, воспитанности, уме, моральных достоинствах незнакомого ему москвича.
Он всегда старался вставить какую-то нелепую реплику, уколоть вопросом с двойным смыслом.
Выслушал, как-то, очередную оду о благородстве и возвышенности Юлиного возлюбленного.
О том, что тому чуждо всё земное.
Подхватил восторженную интонацию, и заявил, откровенно издеваясь, и не скрывая ехидства:
— О! Какой мужчина! Какой мужчина! Думаю, из него в туалете валятся нежные, благоухающие розы, а не анализы…
Юля похлопала глазами и вдруг начала неудержимо смеяться, успокаивалась и снова, неподвластный ей, смех вырывался наружу… Это нервное, наверно…
Георг сидел с невозмутимым видом, довольно поблёскивая глазами.
То, что ей, наконец, удалось найти уязвимое место неприятеля и задевать его самолюбие, живительным и вдохновляющим бальзамом освежало униженную душу пленницы.
Она даже полюбила и злорадно ждала то время, когда тюремщик хотел узнать новые детали её священной любви.
Любви с большой, с огромной буквы!
И, заранее продумывала, и готовила свои рассказы.
Иногда приукрашая их и слегка… совсем чуть-чуть искажая правду…
Чтоб всё было красиво и поэтично! Чтоб до него дошло, насколько ничтожен он и груб.
А этот мужлан снова умудрялся испоганить её повесть ехидным вопросом:
— Он, что, импотент?
Юля, задыхалась от гнева:
— Нет! Почему вы так решили?
— Ну… — с равнодушным видом, занимаясь своими делами, ронял он:
— У меня б такая девушка не осталась в девственницах… Столько лет… — и лукаво косился на неё.
— Вы…Вы…Вы — просто не умеете любить! Не умеете любить по-человечески.
Так, когда человек дорог и его желания выше твоих! — зло отвечала Юля.
— У-у… — неопределённо промычал мужчина и добавил серьёзным голосом:
— Научи меня? Научишь? Любить по-человечески?
Однажды, выслушав очередную песню о неземной любви и прекрасном возлюбленном, предложил, пристально глядя на неё:
— А давай, я женюсь на тебе? Узнаешь, что такое настоящий мужчина.
Юля разъярённо посмотрела в его глаза, и, медленно, обжигая каждым словом, произнесла:
— Спасибо! Уже познала. Забыл? А я помню ВСЕ ТВОИ МУЖСКИЕ поступки!
Впервые обратилась к нему на «ты». Смерила презрительным взглядом и ушла в свою каморку, хлопнув дверью.
Глава 11
В любимом человеке нравятся даже недостатки? А в нелюбимом раздражают даже достоинства?
Георг вызывал отвращение. Каждым движением, каждым вздохом.
Её чуть ли не физически мутило от необходимости сидеть с ним за столом, слушать, как он медленно пережёвывает и глотает пищу, пьёт воду.
Как глубоко вздыхает, как поднимается при этом его грудь.
Бесило то, как он пристально и чуть насмешливо наблюдает за тем, как она выполняет свою работу. Едва сдерживалась, чтоб не нагрубить ему в это время, не состроить злобную гримасу: что уставился?
Брезгливость вызывали ложки, вилки, которые были увлажнены его ртом, следы от губ на стаканах.
Моя посуду она тщательно следила за тем, чтоб не прикасаться к тем местам, где оставались следы его пальцев.
Сначала долго держала посуду под струёй воды и только потом, преодолевая тошноту, мыла.
Предметы, которыми пользовался он, сначала промывала отдельной тряпочкой или бумажкой, а только потом — общей губкой.
Несколько раз, когда девушка проходила мимо, он ловил её за руку, осторожно притягивал к себе поближе, но не допуская соприкосновения телами.
Лицо в эти моменты было выжидающим, даже мелькало что-то похожее на лёгкую нежность.
По Юле проходила волна брезгливости, которую она не могла и не старалась сдерживать. Она каменела, с отвращением и страхом отворачивалась.
Подержав девушку так несколько секунд, пристально изучая отражающиеся на лице эмоции, он разочарованно отпускал её.
Свои вещи она вручную стирала отдельно от его вещей.
Чтоб даже в машинке они не соприкасались, не перемешивались. Чтоб вода с его одежды не оставила ни одной капли на её белье.
Её передёргивало, когда надо было закинуть его одежду и постельное бельё в стиральную машинку.