Прибежище
Шрифт:
– Почитай, вот, например, про гиперболу, – Макс сделал жест рукой и откинулся на спинку стула, предвкушая развлечение.
Усмехнувшись, Володя заглянул через его плечо, прищурился и прочитал:
– Гипербола – разновидность тропа, основанная на преувеличении. Пример: «реки крови», «море смеха»…
– А это звучит все вместе неплохо, правда? – сказал Макс. – Реки крови, море смеха. Пожалуй, украду у них это.
– Годится только для какой-нибудь эпатажной чернухи, – возразил Володя. – Я лично не стал бы такое писать.
– А ты когда-нибудь вообще что-то писал? Я не помню такого.
– Однажды было, кажется, еще в детском доме. Начитался поэтов и решил себя в этом деле попробовать. Просто никому не показывал… Правильно делал – недавно нашел эти шедевры и снова порадовался, что не показывал.
– Может, покажешь сейчас?
– Категорическое нет! Даже не проси, – Володя с улыбкой прошел к плите и поставил чайник. – Ты тонкая, поэтическая натура, тебе нельзя это показывать – заснуть еще не сможешь после такого.
– Нет, с тобой сегодня точно что-то не так, как всегда! – Макс с подозрением смотрел на него.
– Это точно, что-то совсем не так…
– Так в чем дело?
Володя вздохнул и покачал головой.
– Не спрашивай, я пока ничего рассказать не могу.
– Какие-то тайны у тебя…
– Бывает и со мной такое, – согласился он.
Они выпили кофе, думая каждый о своем, и Володя решил, что пора ложиться спать – все же в одиннадцать утра мастер-класс в больнице, который они долго готовили.
Он собирался уходить, но Макс его окликнул.
– Послушай, – его лицо стало на удивление серьезным, и Володя понял, что сейчас будет что-то важное. – Тебе никогда не казалось, что наш город… ну… как-то отделен от окружающего мира? Не случалось пугаться, что однажды выйдешь за его пределы – и попадешь не туда, куда направлялся, а в какую-нибудь другую вселенную? Или обнаружишь, что окружающего мира не существует… А то, что мы видим по телевизору – просто сигнал из другого мира.
Володя посмотрел на него с изумлением. Это было какое-то неприятное переживание, которое и у него временами бывало, но окунаться в него вновь он не хотел.
Он медленно покачал головой:
– Надо тебе просто меньше пить наливки, и не будет тогда диких фантазий…
– Да послушай!.. Я же вижу, что тебе просто не хочется говорить об этом… Так было или нет?
Владимир склонил голову и прищурился, вспоминая:
– Ну ладно – было пару раз… Но тебе не кажется, что во всех провинциальных городах у людей бывает такое мироощущение?
– Ну не знаю… Это надо тогда жителей всех провинциальных городов опрашивать…
– Да, много времени опрос займет.
– Но мы с тобой даже ни разу не были в столице, – гнул свое Макс. – Тебе не кажется это странным? Как будто город держит нас…
Володя покачал головой:
– Я же все-таки уезжал в двенадцать лет…
– Ну да, конечно, очень далеко – в областной детдом.
– Тем не менее, это было! Да и в душе я путешественник, и когда-нибудь осуществлю свою мечту.
Макс хохотал так громко, что соседи снизу начали стучать чем-то по батарее.
– В душе путешественник! – проговорил он. – Ну, разве что в душе.
Володя только улыбнулся, не обижаясь на друга. Он прекрасно понимал, что никаких возможностей уехать куда-либо у него не было – и пока не предвидится. Он закрыл эту тему своей жизни, просто смирился, как смиряется, например, прикованный к коляске инвалид с тем, что полноценная физическая жизнь ему будет отныне недоступна.
Его мысли перекинулись на Любу. О чем бы он ни думал и ни говорил, кончалось все одним – ее милым образом, от которого одновременно становится сладко и тяжело, а счастье густо перемешивается с непонятной тревогой…
24
Во сне он так же мастерски владел хореографией, как Люба, и они танцевали вдвоем на большой пустой, темной сцене.
Им и не нужен был никто больше – они были вдвоем в этой упоительной темноте и танцевали только друг для друга под музыку, которую слышали только они…
Сцена была чуть припорошена снегом, но воздух был пронзительно чист и ясен; музыка крутилась, уходя в упоении под своды театра, а они были на таком эмоциональном подъеме, что…
…не замечали ни того, что становится все темнее, ни того, что атмосфера как-то меняется – звучат лесные трели, темнота начинает клубиться не то дымом, не то туманом, а вокруг появляются ловкие, юркие тени, заполняющие все – и рука Любы наконец выскальзывает из его руки, потому что так и должно быть, потому что она не для него, и он не смог ни помочь ей, ни вылечить ее…
Он в отчаянии пытается вернуть ее и удержать, но его самого поглощает густой белесый туман, через который он ничего не может разглядеть.
И он просыпается, разом вспоминая бессилие и горечь, душевный надрыв, испытанный когда-то в темноте чулана.
25
Люба поднялась к себе на чердак, села на кровать и рассеянно посмотрела на фотографию брата, одиноко висящую на голой стене. Это была ее икона, но сейчас она не смогла молиться.
Как они с братом появились на свет – она, конечно, примерно представляла себе. Родители, вне всяких сомнений, и целовались, и занимались этим… Этим странным делом. Но у нее самой при мысли о поцелуях и вообще близких отношениях возникала тошнота, и что-то внутри выворачивалось наизнанку, как будто она снова в детском доме, и ее заставляют пить горячее молоко с пенками.
Он все же пытался поцеловать ее! Значит, она ему нравится…
Но как же быть?
Если Володя ничего такого больше не захочет, это к лучшему. Лучше ему даже найти другую девушку. Но почему тогда так обидно?..
Она вспомнила свою преподавательницу хореографии, которой ученицы дали прозвище Старуха; Люба же про себя называла ее ласково Старушкой, потому что была очень привязана к ней. Старушка была единственным человеком, которому она доверилась и рассказала хотя бы частично, что с ней случилось в детском доме.