Прибежище
Шрифт:
Что его так напугало? Она не знала, но смутно начинала догадываться. У нее даже возникло странное мимолетное ощущение своего могущества – могущества через уродство… Как у серой мышки, которая с помощью шрамов отомстила Королю.
Только ее шрамы были внутри, а не снаружи – но она их продемонстрировала этому человеку, и его возбуждение было прервано. Власть над чужим возбуждением – власть его вызывать или прогонять, как захочешь…
Но эти мысли пришли и ушли. Замедленным движением подняв руку, она застегнула кофту до горла, чуть не защемив себе молнией кожу на шее, и смирно пошла на чердак.
Когда она лежала на кровати, глядя в потолок и пытаясь хотя бы забыть случившееся, хозяин тихонько поскребся к ней, напомнив снова ненавистных ей грызунов.
Она внутренне сжалась, думая, что он оклемался и пришел для продолжения…
Но он, виновато заглянув, только поставил чашку горячего чая и тарелку с печеньем ей на стол и нерешительно замер, напоминая действительно вставшую на задние лапки крысу. Казалось, ему хотелось что-то сказать, но он не решался. Она тоже молча, с удивлением смотрела на него.
– Люба, ты это… не серчай на меня, – неловко пробормотал он. На лице у него было слегка заискивающее выражение, и, кажется, даже покраснели щеки, как у провинившейся школьницы.
– Я не сержусь, – ответила она. Сердиться ей бы и в голову не пришло. Насилие над ее волей было вполне привычным, и ненавидеть было просто бессмысленно – тогда уж придется ненавидеть весь мир…
Он выскользнул из комнаты, и она прикрыла глаза, пытаясь припомнить свою любимую музыку из «Щелкунчика» – ту, где любимая главной героиней игрушка появляется и храбро прогоняет крыс.
Только голосок из детства в дальнем углу сознания – нет, нет, нет! – все еще не считал битву проигранной и был готов воевать. За что и с кем?..
Она закрыла глаза, и под ее веками заметались тени. Поток воспоминаний, который долго сдерживался, хлынул в сопротивляющееся сознание.
Часть 2
Крысы в чулане
Это началось для нее дождливым осенним днем, когда потоки воды текли за окном – казалось, жизнь предупреждала, что ничего хорошего от нее ждать не следует. Любе было двенадцать лет, и она долго сидела на подоконнике, глядя на это безобразие.
И все же даже под дождем – на улице наверняка уж лучше, чем здесь, в четырех стенах… Но гулять их не выпустили.
– Давай упросим Елену Александровну выпустить нас погулять, когда дождь закончится? – предложила ее подруга Аля, невысокая, худенькая и жизнерадостная девочка.
Люба в эту перспективу не слишком верила.
– Неизвестно, когда еще он закончится… Да и сыро там будет.
– Мы дождемся! И наденем резиновые сапожки.
Этот аргумент, конечно, несколько менял дело. Люба грустно пожала плечами. Ей тоже хотелось надеть сапожки и побегать по лужам после дождя – и почему бы не спросить об этом воспитательницу? Однако иногда та отвечала таким неприятным тоном – не то что бы резким, но просто с такими металлическими нотками – и чуткая Люба предпочитала пореже что-либо спрашивать.
– Можем, попробуем попросить, – неуверенно согласилась она.
В самом деле, вырваться из затхлой, душной комнаты, подставить лицо осеннему немного грустному ветру, побегать по подлеску во дворе, разбрасывая листья – было бы очень здорово…
Она сползла с подоконника, задев при этом случайно стоявший на ее прикроватной тумбочке стакан, в который был насыпан мармелад. Мармелад ей принес брат, который был старше ее на пять лет – ему было уже семнадцать лет. Принес и сказал ей, что как только ему исполнится восемнадцать и он покинет приют, он найдет работу, постарается взять ее под опеку и заберет и ее тоже. Люба поделилась с Алей и этой радостью, и мармеладом – подруга была рада за нее, как за себя саму.
Конец ознакомительного фрагмента.