Прибежище
Шрифт:
– И каково это, вернуться сюда?
– Не знаю, не могу сказать, – ответила она. – Я еще… толком не вернулась на самом деле. Это ведь не тот город, где я жила, того города больше нет.
Он рассмеялся. Ей понравился его смех.
– Ты права, в одну и ту же реку дважды не зайдешь.
Тем временем небо заволокло облаками, и Володя с беспокойством посмотрел наверх.
– Кажется, пора мне собираться, – сказал он, поднимаясь со скамейки. – Отвлекся я на разговор с тобой, а сейчас ливанет. Ты недалеко живешь? Успеешь добежать до того, как дождь пойдет?
– Да, я живу совсем рядом, на улице Тучек.
– Очень подходящее название. В нашем городе часто тучки, и тебе придется к этому привыкнуть.
Люба рассмеялась.
– Но и солнце тоже иногда светит – я это даже, кажется, помню.
– Это верно…
– Мы еще увидимся?
Этот вопрос вырвался у нее совершенно непроизвольно, будто мозг временно перешел в автономный режим, оставшись при этом в налаженной связи с языком и голосовыми связками.
Он замер на полпути к своей сцене и посмотрел на нее со странной смесью удивления и сосредоточенного внимания.
Некоторое время помолчав, будто не находя, что ответить, он наконец сказал:
– Ну… Я-то здесь всегда в одно и то же время, так что если захочешь увидеться, приходи.
Люба сорвалась со скамейки и быстро понеслась к выходу из парка. Щеки у нее горели. Это же надо такое спросить после первой же встречи…
8
Владимир собрал свои шары, гирлянды, ящик для фокусов, обручи и поспешно запихнул все это в свой фургон. Он был взволнован, и потому перед тем, как ехать, присел на край сцены – обдумать случившееся.
Небо становилось все темнее, и ветерок коснулся листвы над его головой. Он был, пожалуй, даже рад непогоде – по крайней мере, она остужала голову.
Это действительно произошло?
Вот уж не думал, что когда-либо…
Когда-либо встретит ее.
Он помнил ее лицо так отчетливо, как будто это была жизненно важная информация, помнил, как ее звали, помнил ее возраст… Та десятилетняя девочка, которая в приюте стояла в темном чулане… Та девочка, которой он пытался помочь, которая отвергла его помощь. Та девочка, которая осталась в его памяти как самое болезненное и разрушительное, что он вынес в своей душе из того приюта – теперь все это накинулось на него, как будто произошло вчера.
Но что он должен был делать? Этот вопрос ставил его в нравственный тупик. Рассказать ей, каким образом они познакомились и где, разбередив тем самым ей рану? Возможно, она даже не помнит ничего – он где-то слышал или читал, что иногда у жертв насилия целые эпизоды выпадают из памяти, иногда даже целые года, что все воспринимается ими стерто – словно в полусне. И незачем ей напоминать об этом… Нет, совершенно незачем.
Он поймал в своей душе странное чувство – смутное желание увидеть ее снова вперемешку с тревогой. Что ему-то нужно от нее?..
Это как незатихающая боль, которая проснулась и потребует теперь от него утоления: слышать, что с ней все в порядке… однако знать, что никакого утоления здесь не может быть, потому что в порядке она по определению не может быть.
Возможно, эта встреча была первой и последней… Незачем на это концентрироваться.
9
Люба обошла магазины и кафе на улице Тучек и двух пересекающих ее улицах, спрашивая, не нужна ли где официантка или продавщица. На нее везде неизменно странно глядели и отвечали вежливым «нет». Она подумала, что в следующий раз после такого ответа обязательно спросит, что с ней не так, а пока что будет думать, что в этом городе просто мало рабочих мест.
Она сидела на чердаке тем вечером и разбирала свои вещи из сумки, когда раздался тихий стук в дверь, поначалу напомнивший ей царапанье когтей (крысы!), и она чуть не выронила из рук рамку с фотографией брата, которую собиралась повесить над кроватью – из потребности всегда смотреть на него, видеть его рядом.
Дверь чуть приоткрылась, и это оказался хозяин – уже в другой клетчатой рубашке, но все так же откровенно обтягивающей его пузо. Его редкие нестриженые волосы были зачесаны назад, глазки все так же ласково смотрели на нее.
– Любочка, не хочешь отужинать со мной? Пойдем, я котлетки сделал.
Она едва заметно скривилась, пытаясь оставаться вежливой несмотря ни на что.
Он уже успел за первый же день перейти на уменьшительно-ласкательный суффикс – но так, наверное, все пожилые люди делают по отношению к своим молодым постояльцам… Тем не менее, у нее внутри началась нешуточная борьба. Часть ее истерично заявляла, чтобы она не вздумала с ним хоть сколько-то сближаться, а другая часть твердила, что надо быть взрослой и не обращать внимания на свои детские страхи, комплексы и тревоги. Как еще она сможет доказать себе, что повзрослела, если не путем их преодоления? Поэтому она ответила:
– Спасибо большое… я сейчас приду.
– А… ну хорошо, жду, – он прикрыл дверь.
Она провела по лицу чуть дрожащей рукой. Это тревожное чувство – мысль (крысы!) мелькнувшая у нее молнией в голове, так там и оставалась и продолжала бить в набат. Ну-ка, Люба, соберись. Никаких крыс тут нет и не будет… пока ты сама их не позовешь. А до тех пор они надежно заперты в подвалах твоего бессознательного.
Вспомнив о рамке, с которой она так и стояла в руках, она повесила ее на стене и, немного постояв перед ней, словно отмечая для себя и для него – вот, теперь мы будем здесь – переоделась в более подходящую для дома одежду и спустилась в гостиную.
По таким комнатам всегда заметно, что здесь проживает пожилой человек – помещение было большое, но все заставленное старинной мебелью из темного дерева. На стене мирно тикали старинные часы. На полках шкафов за стеклянными дверцами стояли запыленные статуэтки – собачки, балерины, херувимчики – все те вещи, глядя на которые задаешься вопросом, действительно ли хозяин квартиры хотел их здесь видеть, или держит их просто от нежелания что-либо выкидывать.
И, конечно же, фотографии в старомодных и таких же запыленных рамках. Конечно – у него ведь тоже были когда-то родители… хотя Любе почему-то верилось в это с трудом. Собственно, их тут было больше всего: молодая, но не слишком симпатичная пара – полный мужчина с мрачным, решительным выражением на лице и женщина с тяжелой бульдожьей челюстью и жидкими волосами, хотя и более веселым, чем у него, взглядом. Люба уставилась на них с непонятными, неопределенными чувствами, не понимая, чем они ее так зацепили, но тут раздались шаркающие шаги – хозяин поставил на стол обед. Он сделал вид, что не заметил, как она разглядывала фотографию – видимо, считал это слишком личным, хоть и выставленным на обозрение – и они уселись за стол.
– Возьми побольше подливочки, – проворковал он.
– Спасибо.
Некоторое время раздавались только звуки поглощения пищи.
– Вы всегда жили в этом городе? – несмело спросила она, нарушив молчание. Ей не нравилось молчать с ним – пожалуй, даже больше, чем разговаривать с ним, поэтому из двух зол она выбрала менее неприятное.
Раз она сама не знает, для чего сюда приехала – значит, наверное, нужно действовать как детектив: опрашивать всех, с кем общаешься, узнавать любую информацию о городе, которая может навести на нужное… нужное что? Она даже не представляла себе, что ей предстоит здесь сделать для себя.