Чтение онлайн

Володя заказал себе еще сто пятьдесят граммов и к ним селедочку, быстро выпил и сразу же стал продолжать:

— А прошлым летом, уже в самом конце путины, когда сухой закон закрыли, пришли мы туда же, в Крабово. Я взял в хозмаге два ведра эмалированных, по пять двадцать за штуку, а в них вина разливного, того же самого по три двадцать за литр. Пришел к себе в общежитие, ведра на стол поставил — всех угощаю! «Сайры», конечно, набежало полна комната, а мне что, жалко, что ли? Мне не жалко! Только некоторые «сайры» больно уж наглы: прибегут, опрокинут кружечку — и в дверь. Потом, будто ненароком, шасть в комнату опять, глазами зырк на стол: можно ли еще? А я лично так считаю: или на свои пей — денег-то у них хватает, особенно к концу путины, — или уж если с рыбаком пьешь, так с ним потом и ложись...

После этого Володя вдруг нахмурился и решительно заказал себе еще сто пятьдесят и салатик из морской капусты.

— А вот как ученые считают, — неожиданно переменил он тему разговора, — есть разница: работать на море или же на берегу?

Мы промолчали, не зная, что ответить, но Володе никакие ответы и не требовались.

— Вот пойду я на материке, допустим, плотником работать, — продолжал он, жуя стебелек капустки, — и выйду на работу пьяным. Позволят мне это на материке? Никогда: я же себе по пьянке голову или, не дай Бог, еще чего-нибудь отрублю, верно? А вот на судне совсем другое дело: он хоть какой пьяный, а сеть вязать будет. Опять же, идем мы в море, он хоть пластом лежи, а на борт я его возьму, потому что на свежем ветерке да если качнет чуток, он быстро протрезвеет, а иначе ведь мне самому придется за него его работу делать, верно?

Володя помолчал, посмотрел на спокойное, лазурное море и потом тяжело вздохнул:

— А ведь с каждым годом, ты посмотри, все хуже у нас и хуже. Разве сейчас против прежних лет заработки? А сколько рыбы выбрасывать приходится, да и не в том дело, что выбрасывать, тут дело в другом... Вот, бывало, в прежние годы приходит приемщик, спрашивает: «Сколько у вас тут рыбы?» — «Да центнеров тридцать, — говорим, — никак не меньше». — «Не-а, — говорит он, — тридцати не будет, двадцать пять от силы». — «Ну хрен с тобой, пиши двадцать пять». Он квитанцию выписывает, число ставит, печать, расписывается — и дело в шляпе. «А куда ее выгружать, рыбу-то?» — спрашиваю. «А, выкиньте ее за борт, — отвечает, — завод по самую трубу забит этой проклятой рыбой. Опять же ни соли, ни льда нету»... Вот как раньше-то было, а теперь? Квитанцию выпишут только за то, что принял завод в переработку, да еще примут вторым сортом. А какой такой второй сорт, она вся из моря, вся одинаковая... Потому-то народ из рыбаков и бежит. Конечно, и сейчас еще рыбакам платят... Но ведь это какая каторга: не спишь неделями, качка, все руки в волдырях, во, гляди, — он положил на стол свои огромные заскорузлые руки цвета молодой картошки, — видишь, вся кожа с ладоней слезла... А каких бичей сейчас в команду набирают — смотреть страшно. Его боцманом ставят, а он сачок вязать не может...

После этого Володя заказал себе еще сто пятьдесят, жареного палтуса и салат, а когда выпил и съел все это, то понес уже совершеннейшую ахинею. Мы встали из-за стола, раскланялись и ушли, а он этого, как мне кажется, даже и не заметил.

Поздно вечером наш теплоход пришел наконец в Курильск и стал на рейде. На «танковозе» прибыло еще человек двести желающих попасть в Корсаков и Владивосток, из них более половины — дети, которых отправляют в Корсаковский пионерлагерь. Охрипший пассажирский помощник капитана полчаса кричал в рупор:

— Теплоход полон! Никого, кроме детей, на борт не возьмем!

Но ему не очень-то верили. То же самое он кричал на Кунашире, Шикотане, охотской стороне Итурупа, а ведь все равно всех взяли. То же произошло и сейчас.

Переночевали на чердаке дома, арендуемого ленинградскими биологами, а с утра двинулись на местную цунами-станцию, где мы, видимо, и будем жить до следующего похода.

Курильская цунами-станция стоит на высоком крутом берегу Охотского моря, откуда открывается замечательный вид на морские просторы и на здешний внешний рейд, расположенный у подножия вулкана Богдан Хмельницкий, где кроме нашего «Норильска» (почему он до сих пор болтается на рейде?) стоит трехпалубный красавец «Урицкий». Нас, как обычно, приняли очень сердечно: накормили, напоили (чаем, разумеется) и довольно уютно расквартировали.

Только я собрался готовить большой праздничный обед, как на нашу цунами-станцию был совершен набег. Оказывается, «Урицкий» — это туристский теплоход, и пассажиры его — народ в основном весьма пожилой, но игривый, в тренировочных костюмах, плотно обтягивающих дряблые тела, нагрянул к нам на станцию. При этом туристы были твердо убеждены, что коль скоро они прибыли на Курилы из столиц, заплатив за это такую кучу денег, то местные жители должны тотчас бросить все свои работы и заниматься лишь тем, что ублажать дорогих гостей. А на курильской цунами-станции между тем заниматься с туристами было совершенно некому: часть народу была в отпуске, часть на маршрутах, те же, что оставались на местах, были загружены работой по самое горло. Но, как и все курильчане (эти же качества я впоследствии наблюдал и у всех других жителей далеких окраин), здешние сейсмологи были гостеприимны и добры, а потому их страшно мучила совесть. И тогда курировать туристов вызвался я. Одевшись почище, нацепив на лацкан пиджака значок какой-то международной цунами-конференции и придав своей физиономии значительное выражение, я предстал перед притихшим народом. Я произнес короткую, но яркую вступительную речь, полную ужасных подробностей. Потом я водил туристов по станции, показывал им какие-то приборы и устройства (которые и сам-то видел первый раз в жизни) и плел, плел, плел. Все, что я говорил, разумеется, было враньем с первого до последнего слова, но правды моим слушателям и не требовалось, поскольку правда, как это и бывает в большинстве случаев, была скучна и неинтересна.

А под конец, так сказать, в качестве яркой точки нашей экскурсии я рассказал якобы достоверную историю о том, как несколько лет назад здесь, на Итурупе, во время цунами гигантской волной смыло сортир, прилепившийся к самому обрыву. Причем смыло в тот самый момент, когда там справлял большую нужду герой-пограничник. Целую неделю болтался смельчак по Охотскому морю, сидя на крыше сортира с голой задницей (штаны и трусы смыла все та же волна), пока его не сняли оттуда пограничные вертолеты, проявив незаурядную выучку и мастерство.

Руководитель группы туристов долго и горячо жал мне руку, а какой-то московский журналист, оказавшийся среди моих слушателей, все порывался тут же, на месте, написать о моих рассказах статью в центральную прессу. Мне стоило огромных трудов уговорить его не делать этого.

Сегодня воскресенье, и, как водится, все учреждения в поселке закрыты (даже почему-то и почта). Ребята с цунами-станции позвонили на рыбоводную станцию и попросили принять нас там, все показать и рассказать. При этом они непрерывно извинялись, что не могут сопровождать нас.

Рыбоводная станция привольно раскинулась посреди пышных кустов, на берегу бойкой речушки, километрах в пяти от поселка. Главное ее сооружение — дом со множеством окон синего стекла, у которого вместо пола ручей, разделенный невысокими бетонными барьерчиками на отдельные желоба. Тут искусственно осеменяют красную икру, выращивают мальков до размера мизинца, а потом отпускают их в море. Года через три-четыре великий инстинкт продолжения рода приведет их сюда, к месту рождения — к курильскому острову Итуруп.

Горбуша в реки наконец-то пошла вовсю. Идет она так, что воды не видно — одни рыбьи спины. Я прежде думал, что все рассказы о ходе красной рыбы — художественные преувеличения; не может такого быть, думал я, чтобы в реке рыбы было больше, чем воды. Оказывается, может! Мы разделись и зашли по пояс в воду, думали, что рыбы испугаются и будут шарахаться от нас в стороны. Ничуть не бывало: ошалелое стадо перло на нас, тычась носом в ноги, руки, живот, било по нашим ляжкам хвостами, пытаясь перепрыгнуть нас, как преграду. Ловить эту рыбу никакого труда не составляло: ее можно было просто брать руками. Молодой и горячий Коля хотел было нахапать гору горбуши и нести ее в поселок, сложив на руки перед собой, как поленья. Но я категорически воспротивился этому, а наш осторожный начальник Володя активно поддержал меня: не хватало нам только связаться с рыбнадзором. Тем более что у нас с собой ни мешка, ни рюкзака не было, так что эту рыбу пришлось бы нести через весь поселок на виду у всех.

— И правильно сделали, — заметил за ужином сейсмолог Сергей, когда мы рассказали ему об этом случае. — С нашим рыбнадзором шутки плохи — пришлось бы мне идти выручать вас.

— А если вам горбуши надо, — добавила его жена Наташа, — возьмите у нас на леднике. Икры надо — тоже пожалуйста. У нас ее много, не беспокойтесь.

— А помните, как в позапрошлом году рыбнадзор по домам ходил и приглашал всех брать рыбу и икру? — спросил их сын Валерка.

— Рыбнадзор приглашал рыбу брать? — удивился Коля.