Чтение онлайн

– Нина Андреевна! Позвольте мне написать вас!

Петрова не без кокетства взглянула на художника:

– Вы думаете, я могу послужить искусству?

– Да, да, да! Вы посмотрите на себя в зеркало! Как прекрасно!.. У меня руки сами тянутся к кисти!..

– А что скажет мой муж?
– Петрова, улыбаясь, обернулась к супругу.

Сосновский вернулся в реальный мир. Муж!.. И в смятении посмотрел на Петрова.

А тот, словно не замечая Сосновского, пошутил:

– Я всегда считал, что ты у меня самая красивая и с тебя только картины писать, но не знал, что еще кто-то разделяет мое мнение...

– Ваня!
– мягко остановила его Нина Андреевна.
– Боюсь, что вы, Юрий Николаевич, преувеличиваете, - сказала она Сосновскому.
– Вряд ли я смогу служить такой моделью, о которой вы мечтаете.

– О которой я мечтаю...
– грустно улыбнулся Сосновский.
– Именно та, о которой мечтаю!..
– выпалил он.

– Вам нужна натурщица?
– снисходительно поинтересовался Петров.

– Нет, - поморщился Сосновский.
– Не просто натурщица и не в том смысле, в каком обычно это понимают... Конечно, художник не пишет без натуры, но в данном случае это нечто другое. Нина Андреевна вдохновляет меня. Хочется писать именно ее. Я смог бы передать очарование природы в сочетании с человеческим обаянием...

– Юрий Николаевич, а что, если нас вместе?
– Нина подошла к мужу, встала с ним рядом и обняла его за шею.

У Сосновского сжалось сердце от горькой мужской зависти.

– Я давно вынашиваю этот замысел, - переведя дыхание, сказал он. Женщина - олицетворение самого прекрасного, что есть в природе. Она ближе, чем мы, мужчины, к матери-природе. В ней таинство жизни, волшебное таинство... Я не могу выразить это словами. Только кистью... Одно лицо, одна фигура женщины - и уже что-то вечное...

Глядя на Петровых, художник невольно подумал о неожиданной композиции, которая предстала сейчас перед его мысленным взором: гибкая лиана обвивает могучий кряжистый дуб, но тут же постарался отогнать от себя это видение.

– А где вы думаете писать эту картину?
– полюбопытствовал Петров.
– В лесу?

– Не обязательно в лесу. Можно и здесь, где-нибудь рядом с домом. Есть чудесное местечко за вашей дачей. Молодые сосенки, полянка с одинокой яблонькой... Да, да... именно там, под этой дикой яблонькой...

– На это, наверно, потребуется немало времени, - проговорила Нина Андреевна.

– Нет, нет, что вы!
– горячо возразил Сосновский.
– Пять-шесть сеансов. Максимум - десять... Я работаю быстро. Особенно если картина выношена в душе. В любое время, когда вам будет удобно... Нина Андреевна, не отказывайтесь, пожалуйста, очень прошу вас, очень... Это будет лучшая моя работа, поверьте!

– Ну что ж, Ниночка, - сказал Петров.
– Надо помочь товарищу художнику. Во имя искусства, - с дружеской иронией добавил он.
– В те дни, когда будем сюда приезжать, Юрий Николаевич сможет часок-другой поработать... Соглашайся...

14

Коваль вышел из дому около пяти часов утра. Солнце еще пряталось за горизонтом, разбрасывая по небу первые блики.

В городе было тихо. Троллейбусы, автобусы и трамваи еще не начали свой марафонский бег по заколдованным кольцам маршрутов; дома, как люди, грезили во сне.

У Коваля был выходной день - впервые за долгое время. И весь город казался ему выходным.

Лучше всего отдыхалось ему с удочкой в руке. На рыбалке забывались тревоги и все чувства успокаивал поплавок, который то спокойно лежал на тихой воде, то неожиданно вздрагивал и оживал.

Впрочем, и в рыбной ловле находил он что-то общее со своей повседневной работой: и там, и тут было нечто, напоминавшее поединок, и на реке подполковник тоже довольно часто испытывал горечь поражения при виде крючка, на котором не то что рыбы, даже и червяка не было.

Но зато какое же ни с чем не сравнимое чувство охватывало его, когда выпадала на его рыбацкую долю удача и выдергивал он из воды полосатого, как тигр, окуня или леща, который перед этим долго и безнаказанно издевался над ним, срывая с крючка наживку.

Коваль прибавил шагу и вышел на центральную улицу. Солнечные лучи уже золотились над крышами. Кое-где появились люди.

Подполковник свернул в переулок, который вел к пристани. Повеяло запахом влаги, рыбы, водорослей.

Внезапно из-за поворота выскочила "Волга", и Коваль услышал резкий скрежет тормозов.

Машина остановилась метрах в двадцати от него. Заднее стекло закрыто было кремовыми занавесками. Несколько секунд машина постояла, потом как-то нерешительно тронулась с места и вдруг снова резко затормозила. На этот раз дверца машины открылась, из машины вышел человек. Коваль узнал в нем управляющего трестом "Артезианстрой" Петрова.

"Опять!" - недовольно подумал Коваль, чувствуя, что эта встреча снова возвращает его к служебным делам. И как только этот Петров узнал его в полотняных брюках и в старой рубашке с выгоревшей вышивкой, в побуревшей от солнца и дождя соломенной шляпе!

Однако профессиональное любопытство, которое всегда жило в душе Коваля, и на этот раз одержало верх. Подполковник подошел к Петрову: куда так рано торопится в воскресенье управляющий трестом?

– День добрый, Дмитрий Иванович!
– приветливо поздоровался Петров. На рыбалку? Не знал, что и вы любитель. Почему же пешком? К первому клеву опоздаете. Видать, у вас в милиции с транспортом не очень... Садитесь, подброшу.

– Спасибо, - ответил Коваль.
– Не опоздаю. Моя рыба меня подождет.

– Вы - шутник, - улыбнулся Петров.
– Но не будем время терять, тоном, не допускающим возражений, добавил он.
– Давайте удочки. Покажу такое местечко, что вам и не снилось. Окуни по полкило, плотва на полфунта! А можно и на рыбтрестовский пруд. Карпы там - ого-го!..

Коваль помедлил, скорее для виду. Мечтал отдохнуть в одиночестве. Но такой случай для беседы с Петровым еще раз подвернется едва ли... И мысль об этом подтолкнула его в машину.

– Так куда?
– спросил Петров.

– На ваше место. Где окуни на полкило, - улыбнулся Коваль.

– Можно, - кивнул управляющий трестом.
– На Днепре не всюду рыбалка. У гэсовской плотины, например, рыбы сколько хочешь - кишмя кишит. Не успеваешь червяка насаживать. Там, конечно, запретная зона. Был у меня пропуск. Да неинтересно...

"Волга" спустилась к Днепру и помчалась по набережной.

Петров умолк. В ушах Коваля все еще звучал его голос, особенно те интонации, которые выдавали человека властного, привыкшего к беспрекословному подчинению и в глубине души считающего себя выше многих людей.