Чтение онлайн

– А вы изучили прошлое этого мерзавца, его воспитание, окружение, все те обстоятельства, которые выработали в нем и привычки, и склонности, и характер? Вот откуда ржавчина-то! А родился... даже этот зверь родился, наверное, как и все дети, с нормальной психикой. Да, да! Представьте себе!

То, что больше всего интересовало Коваля, ради чего он, собственно говоря, и принял приглашение Петрова поехать вместе на рыбалку, замаячило где-то рядом. И хотя Коваль не мог вести следствие в таких необычных условиях, он все же спросил:

– Иван Васильевич, а фотография этого Андрея у вас случайно не сохранилась? Или хотя бы он в группе, на общем фото?

– Андрея?
– управляющий удивленно посмотрел на Коваля.
– Нет... Я с ним не фотографировался. Он был моим рабочим, а не другом, - назидательно объяснил Петров.

– Я понимаю. Но иногда снимается весь коллектив. По случаю праздника, окончания строительства или по какой-то другой причине.

– У меня такой моды не было! Да что вам дался этот Андрей! рассмеялся Петров.

– И сам не знаю... Но вы не фотографировались со своим коллективом, надеюсь, не от пренебрежения к рабочим. Мне кажется, вы и вообще не любите сниматься.

– Что верно, то верно. Не люблю.

– Я тоже, - вежливо заметил Коваль.
– Но иногда приходится. Все мы смертны. Пускай хоть что-то останется на память...

– Мои сооружения - вот память! Как там у Маяковского? "Пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм". Или еще - это уж прямо о нас, артезианцах: "Мой стих трудом громаду лет прорвет и явится весомо, грубо, зримо, как в наши дни вошел водопровод, сработанный еще рабами Рима..." А дети... Детей нет у меня... Что поделаешь - не повезло. Некому фотографии на память оставлять...

– А ваши родители или, скажем, дядья какие-нибудь тоже не оставили вам на память о себе хоть какой-нибудь визитки?

– Мои родители думали, как бы концы с концами свести, как хлеба досыта поесть, а не о такой, извините, чепухе.

– Но однажды вы, кажется, отступили от своего принципа.

– И не однажды. Приходилось, конечно, и мне позировать перед фотоаппаратом. Для документов... Да в конце концов, Дмитрий Иванович, шутливо запротестовал Петров, - куда это годится! Вы и на отдыхе без допроса не можете обойтись. На черта вам какие-то фотографии! Лучше дайте мне довести до конца свою мысль.

– Да, да, пожалуйста.

– Так вот, что касается обстоятельств. Причины преступности по преимуществу социальные. Это точно.

– И в нашем обществе тоже?
– спросил подполковник, видя, что его попытки обходным путем узнать что-либо о найденной им фотографии ни к чему не приводят. Пожалел, что нет с собой этого фотообрывка. Может быть, стоило показать его Петрову и не терзать себя догадками. Вполне возможно, что никакой тайны в этой фотографии нет и он, Коваль, ломится в открытую дверь.

– И в нашем обществе - тоже, - ответил управляющий.
– И может быть, даже больше, чем где бы то ни было. Ведь именно у нас разыгрались самые острые классовые битвы. Вы знаете, конечно, что, скажем, в тридцатые годы, в период массового раскулачивания, порой огульного и несправедливого, бандитизм распространялся как эпидемия. Человек, вырванный из своей привычной среды, произвольно репрессированный, лишенный средств к существованию, превращался в люмпена, в босяка, а в конечном счете - и в преступника... Вот ведь дело-то какое: далеко не всегда виноват сам человек. И доля его вины тем меньше, чем больше подавляют его обстоятельства.

– Так что же, по-вашему, всеобщая амнистия преступникам?
– не выдержал Коваль.
– Но ведь и в условиях коренных социальных преобразований преступниками становились отдельные, пусть иной раз и несправедливо ущемленные, но отдельные личности. Абсолютное меньшинство. В скобках замечу - враждебное нашему миру. В то же время, в тех же самых условиях многие из совершавших преступления выбирали путь единственно верный - путь возвращения в общество. И не могу не напомнить вам, Иван Васильевич, что революция поднимала к новой жизни миллионы людей...

– Вам, работникам карательных органов, не следует оперировать категориями полководцев и вождей, которые считают людей миллионами, парировал довод Коваля Петров.
– Перед вами конкретная личность - человек, сбившийся с дороги... Так вот, второе, что исключительно важно для вас, это индивидуальный подход. Только при точной оценке обстоятельств, толкнувших человека на преступление, можно правильно определить социальную опасность личности и меру наказания. Возможно, человек, совершивший преступление, в душе вовсе не преступник, а в данном случае стал жертвой обстоятельств.

– Именно этим и занимается правосудие.

– К сожалению, не всегда. И не в полной мере. Не учитывается, например, сколько времени прошло между преступлением и наказанием. Допустим, Иван Иванович что-то украл. Это стало известно через три года. Судить надо Ивана Ивановича - преступника. Но ведь преступника-то давно уже нет! Сегодня, три года спустя, Иван Иванович - другой человек. И вот судят сегодняшнего, уже честного и раскаявшегося Ивана Ивановича. Справедливо? Нет... Отсюда и ошибки правосудия, не менее опасные, чем само преступление когдатошнего Ивана Ивановича.

– В нашей юриспруденции есть понятие давности, которое все это учитывает.

– На бумаге.

– Законы пишутся на бумаге, а не вилами по воде!

– Я имею в виду формализм в этом вопросе. Знаю, знаю, действительно есть срок давности, после которого вопрос о совершенном преступлении считается исчерпанным. Ну, допустим, для какого-то преступления - десять лет. Прошло десять лет после твоего злодеяния - не попался - все в порядке, помилован. А если не прошло? Если прошло восемь, восемь с половиной, девять лет? Судят. И дают на полную катушку. Но судят-то кого? Опять-таки не того человека, который когда-то совершил преступление, а совсем другого, хотя и носящего ту же фамилию, то же имя. Читал я где-то, что в организме человека в течение семи лет полностью обновляются все клетки. Старые отмирают, а на их месте появляются новые. Это - биология или там физиология. Так ведь и клетки души человеческой тоже не вечны! Сама жизнь перевоспитывает человека. И что в сравнении с этим казенный срок давности? Зато формалистам легко: учли его - и вроде бы правосудие свершилось!

– Вы, Иван Васильевич, не знакомы с юридической практикой. Учитывается не только это, но и многое-многое другое.

Петров скептически махнул рукой.

– Так что же вы предлагаете?

Петров не ответил.

А Коваль продолжал:

– Вот вы говорите: Иван Иванович проворовался. Прошло три года, пока преступление раскрыли. Иван Иванович уже другой человек, перевоспитанный, честный. Судят, так сказать, старого Ивана Ивановича, а приговаривают нового.

– Совершенно верно. Вы меня правильно поняли.