Чтение онлайн

Упав на койку, он уже не слышал, как вошли дежурный офицер, надзиратель и врач...

...Придя в себя, Сосновский зашагал по камере из угла в угол словно заведенный. Состояние приятного блаженства исчезло - неумолимая действительность снова навалилась на него.

Беспорядочные мысли напомнили ему о прошлом. Не о том, далеком, когда он любил и рисовал Нину, а о более близком, когда его судили как убийцу. Это стало отныне самым главным и самым существенным, а все остальное вместе с Ниной отошло на задний план, в глубокую пучину памяти, как уже ненужная, перечеркнутая страница.

К Сосновскому словно вернулся тот день, когда он попросил принести ему в камеру предварительного заключения бумагу, чтобы написать признание.

На оцепеневшего от двойного горя художника, который целыми днями сидел на нарах, уставившись в одну точку, обратил тогда внимание однорукий парень. Он хитро поблескивал глазами и, казалось, не очень переживал, очутившись в тюрьме. Подсаживаясь то к одному, то к другому соседу по камере, расспрашивал, за что взяли, давал советы, как юрист, и даже подшучивал.

Подследственные старались отделаться от парня, но когда он подсел к Сосновскому, художнику захотелось поговорить с этим неунывающим человеком. И он рассказал свою историю.

– Эге-ге! Плохи твои дела!
– заключил однорукий.
– Все против тебя от и до. Лично я верю, что ты не виноват, хотя и у меня есть сомнения. Но поверят ли судьи? О тебе можно сказать словами моего покойного друга: финита ля комедия! Это не по-нашему. В вольном переводе звучит приблизительно так: вышка, то бишь высшая мера, обеспечена. Убийство, да еще зверское!.. Неужели ты такой страшный?
– И парень, оборвав свой монолог, уставился на Сосновского.
– Подумать только! На вид - и комара-то не тронешь! Но страсть...
– вздохнул он.
– Что может сделать с человеком любовь!.. У меня тоже была одна маруха. Фрайера себе завела, хотел я ее пришить - не успел...

Услышав все это, Сосновский, конечно, пожалел, что открыл душу первому встречному.

– И все-таки есть для тебя спасенье, - неожиданно заявил парень.

– Что, что?
– не понял художник.

– Признавайся в убийстве. Бери на себя. Все равно не выкрутишься, а так хоть вышку не дадут.

– Что за чушь!
– возмутился Сосновский.

– Очень просто, - ничуть не обидевшись, продолжал однорукий. Доказательства все налицо - от и до. Не то что на расстрел, а на петлю хватило бы, хорошо еще, что удавка законом не разрешается. Не часто в наше скучное время такое веселое убийство бывает! Можно сказать: убийство века!.. Как можно скорее выходи на суд со смягчающими обстоятельствами. А будешь упираться, следователь и прокурор такую обвинуху состряпают, дай бог! А признаешься - мороки им меньше, они подобреют и скажут: чистосердечное раскаянье, человек сам признался, осознал, в состоянии аффекта, в порыве страсти и прочее такое. В каждом деле рука руку моет. Ты - им, они - тебе. Закон жизни! А на суде можешь от всего отказаться. Смягчающие останутся, а дознание - фу-фу! Так все умные люди делают!

– Нет, это невозможно! Глупости вы говорите!

– На кон жизнь твоя поставлена, гражданин гнилой интеллигент. Карты сданы в последний раз. Требуй карандаш и бумагу и пиши от всего раскаявшегося сердца. А дадут пятнадцать - отсидишь чуток - и жалобу. Дело на пересмотр пойдет. А там, глядишь, и амнистийка какая-нибудь подкатится.

– Но я же не виноват!
– воскликнул Сосновский в отчаянии.
– Суд разберется!

– Пока солнце взойдет, роса очи выест, - ухмыльнулся однорукий.

И, запуганный рецидивистом, в конце концов художник написал-таки заявление, где признавался в убийстве...

Сейчас Сосновский со злобой обреченного вспоминал все это, полагая, что его спровоцировал следователь, подославший этого мерзавца. А между тем кольцо судьбы вокруг него, Сосновского, сомкнулось.

Незлобивый и нежный по натуре, он посылал запоздалые проклятия в адрес следователя, прокурора, судей и всего человечества, с которым должен был так нелепо и дико расстаться по вине вершителей правосудия.

Когда-то он думал, что живет на свете не зря: он ведь оставит людям свои картины, которые и после смерти будут напоминать о нем. А теперь ему стало все это безразлично, и, если бы он мог, сжег бы свои картины и плясал бы вокруг этого костра, как дикарь.

21

Подполковник Коваль сразу заметил, что Тищенко в хорошем настроении. Хотя настроение человека, облеченного властью, ни в каких документах во внимание не принимается, однако люди - это люди, и настроение часто играет немалую роль даже там, где действия должностных лиц ограничены строгими рамками, из которых они стараются не выходить.

Коварная штука - настроение. Незаметно влияет оно на ход мыслей, на восприятие окружающего, на оценку явлений и поступков - своих и чужих.

Заметив благодушное настроение следователя прокуратуры, Коваль обрадовался и, как ни муторно было на душе, попытался улыбнуться.

Тищенко усадил подполковника в кресло и сообщил, что по области уменьшилось число тяжелых преступлений и что начальство относит это за счет хорошей профилактической работы следственного аппарата. Ожидаются поощрения и даже награды.

Слушая Тищенко, подполковник подумал, что рано обрадовался: надо было узнать сначала, почему у следователя такое хорошее настроение, ведь сейчас придется нанести удар именно по этому радужному его настроению.

– Степан Андреевич, вы знаете, что Сосновский отказался ходатайствовать о помиловании?

В тюрьме в эти дни Коваль не был и быть не мог: по закону он не имел доступа к осужденному. Но, узнав, что Сосновский не захотел просить помилования, заторопился к следователю, несмотря на то что к разговору с ним не был еще готов, - жизнь художника исчислялась теперь несколькими днями и могла оборваться в любую минуту.

– Знаю, знаю, - ответил Тищенко, и Коваль удивился той легкости, с которой произнесены были эти слова.
– Он изверг и чувствует, что это ему не поможет.

– Степан Андреевич, - сердце Коваля забилось учащенно, во рту пересохло, - необходимо сегодня же обратиться к прокурору области. Пусть даст телеграмму генеральному.

– Какую еще телеграмму?
– насторожился Тищенко.

– Приостановить исполнение приговора в отношении Сосновского.

Следователь посмотрел на Коваля, словно не узнавая его.

– Вы что, товарищ подполковник?
– произнес он наконец.
– Что за шутки?!

– Я не шучу, Степан Андреевич. Приговор не должен быть приведен в исполнение, - преодолев волнение, твердо произнес Коваль.
– Я убежден, что допущена серьезная ошибка. И больше всех повинен в ней я.

В больших и круглых, как у ребенка, глазах Тищенко появилась растерянность. Полные розовые щеки его побледнели.

– Что за бред!
– пробормотал он.
– Вы в своем уме?

– Да, Степан Андреевич, я здоров. У меня есть основания сомневаться, что убийца - Сосновский.