Чтение онлайн

Утром сообразив, что вчера был третий, то есть последний день для ходатайства о помиловании, он на какое-то мгновенье пожалел, что не воспользовался такой возможностью. Но и это мгновенье ушло, и он снова погрузился в полусон.

И только один образ еще сиял сквозь мглу - лицо давно умершей и забытой матери. Оно то удалялось и становилось еле видимым, то, быстро приближаясь, увеличивалось до невероятных размеров и обретало почему-то розовый цвет. В минуты просветления, когда художник мог еще что-то чувствовать, он ощущал себя все меньшим и меньшим, удивительно маленьким, проколотым и съежившимся воздушным шариком. Казалось, за несколько дней прошел он в обратном порядке весь свой жизненный путь, чтобы возвратиться в те неведомые миры, из которых когда-то пришел к людям.

Когда донесся до него скрежет засова и в камеру вошел дежурный офицер в сопровождении коридорного надзирателя, державшего в руке металлическую тарелку с едой, он с трудом поднялся с койки.

За эти последние дни Сосновский похудел так, что его невозможно было узнать, одежда висела на нем мешком.

– А есть нужно, - сказал капитан, остановив взгляд на кусочках хлеба, которые накопились у Сосновского за несколько дней.
– Есть нужно, повторил он.
– Почему вы отказываетесь от еды?

Сосновский никак не реагировал на эти слова. Он смотрел не на вошедших, а куда-то в сторону, и выражение его лица оставалось безразличным, даже каким-то беззаботным, как у спящего.

Но вдруг слова капитана, произнесенные с сочувствием, словно пробудили его. Сосновский повернул голову и посмотрел на офицера так, словно увидел в камере постороннего человека.

– Товарищ капитан...
– еле слышно проговорил он.

– Гражданин капитан, - заметил надзиратель.

– Гражданин капитан, - машинально повторил художник.
– Дайте мне бумаги...

– Зачем она вам?

– Написать о помиловании.

– Вы же отказались от помилования.

– Да что же это! Что же это такое!
– истерично закричал Сосновский. Уже и о помиловании нельзя? Ничего уже нельзя, да?!

– Тише!
– сказал надзиратель, открывая перед капитаном дверь.

– Умоляю! Дайте бумагу!
– Сосновский схватил капитана за рукав.

Надзиратель силой оторвал его от офицера.

– Доиграетесь!
– пригрозил он Сосновскому.

– Бумагу вы сейчас получите, - сказал капитан и, обращаясь к надзирателю, добавил: - Принесите бумагу и ручку. Я здесь побуду.

На следующее утро, при сдаче дежурства, капитан доложил начальнику тюрьмы о Сосновском и о том, как осужденный не прикасается к пище, только пьет воду. Капитан подчеркнул, что, по его мнению, в поведении осужденного нет ничего демонстративного.

– У меня уже лежат два рапорта надзирателей о Сосновском, - сказал подполковник Чамов.
– Попробую доложить о нем комиссару.

23

Чамов встретил начальника управления охраны общественного порядка у главных ворот.

– Здравия желаю, товарищ комиссар! В подразделении все в порядке. Докладывает подполковник Чамов.

– Здравствуйте, Михаил Петрович. Давненько мы с вами не виделись.

– Так вы ведь в отпуске были, товарищ комиссар! И я всего только две недели назад из санатория вернулся. Правда, уже забыл, что отдыхал.

– Выглядите хорошо.

– Последнее время, товарищ комиссар, мотор чего-то барахлил. Теперь немного подремонтировали.

Чамов нажал кнопку звонка.

– Прошу, Виктор Павлович!

Когда комиссар и подполковник вошли во двор, им козырнул надзиратель, охранявший вход в тюрьму.

Комиссар подал ему руку. Надзиратель на мгновенье задержал ее в своей:

– Разрешите поблагодарить вас, товарищ комиссар!

– За что, товарищ сержант?

– Помните, Виктор Павлович, - вмешался Чамов, - мы обращались к вам, чтобы райисполком присоединил освободившуюся комнату к квартире нашего сотрудника? И вы помогли.

– Это вы, товарищ комиссар, обо мне хлопотали, - заулыбался надзиратель.
– Большое вам спасибо от меня, от жены и детей.

– Что ж, рад за вас. Сколько лет служите в органах?

– Двадцать, товарищ комиссар. Из них восемнадцать здесь, в тюрьме.

– Рад за вас, - повторил комиссар и повернулся лицом к подполковнику, давая этим понять, что разговор с надзирателем окончен.

– Ко мне зайдем или сразу по корпусам?
– спросил подполковник.

– Начнем с корпусов. С больницы.

– Есть. Сержант, откройте дверь.

На тюремном дворе к ним присоединился майор - заместитель Чамова. Поприветствовав комиссара, он шепотом напомнил подполковнику о Сосновском.

– Мы хотели доложить вам о Сосновском, приговоренном к высшей мере, сказал Чамов комиссару.

– А, это тот самый? Художник?

– Так точно. Верховный суд приговор утвердил.

– Ну и что же?

– Понимаете, Виктор Павлович, ведет он себя как-то странно, необычно. Боюсь даже говорить, но складывается впечатление, что не похож он на убийцу. Мы их тут насмотрелись за годы службы, - вздохнул подполковник. Мой заместитель такого же мнения.

– Ведет он себя не просто странно, - добавил майор, когда комиссар взглянул на него, - а, пожалуй, как человек невиновный, но попавший в безвыходное положение.

– Ну-ну, интересно...

– Было бы очень хорошо, если бы вы, Виктор Павлович, сами с ним поговорили, - дипломатично вставил начальник тюрьмы.

– Для этого существует прокурорский надзор, - сказал комиссар.

– Само собой, доложим, - заверил Чамов.
– Но, товарищ комиссар, пользуясь случаем, что вы у нас...

– Ну что ж...
– не спеша, словно еще колеблясь, сказал начальник управления, - если вы так просите...

– Где, Виктор Павлович, в камере или в моем кабинете?
– сразу же спросил Чамов, чтобы не откладывать дело.

– Давайте уж у вас, Михаил Петрович. Пока обойдем камеры, пусть художника приведут к вам в кабинет.

– Слушаюсь! Товарищ майор! Распорядитесь!

...Был первый час дня, приближалось время обеда, когда начальник управления вошел в кабинет подполковника:

– Где ваш художник?

– Здесь. Но, может быть, после обеда?

– Какой уж тут обед! Введите.

Он снял фуражку, повесил плащ и сел за стол.

Чамов открыл дверь. В кабинет вошел офицер.

– Здравия желаю, товарищ комиссар! Дежурный - старший лейтенант Сыняк. Разрешите ввести осужденного?