Чтение онлайн

И он буквально потащил меня за собой в противоположную от замка сторону. Я не чувствовал боли от крюка, но и выдернуть его никак не мог. Мы оказались на большой круглой площади, сплошь запруженной уродами один безобразнее другого. Невозможно было определить, где здесь циркачи, а где зрители. В центре площади, в окружении цирковых кибиток, возвышался помост с высоким столбом, утыканным ржавыми, в засохшей крови шипами. Со столба свисали цепи, ждущие свою жертву.

Первой моей мыслью было, что столб предназначен для меня. Но толпа на площади не проявила ко мне никакого интереса. И даже Гюнтер, устремивший свой взгляд в сторону помоста, перестал давить на свой крюк, и я, наконец, легко выдернул его. Скосив взгляд на плечо, где осталось небольшое пятнышко крови, я подумал, что надо непременно обработать рану, пока не началось заражение. Пользуясь тем, что уроды были целиком поглощены ожиданием уготованного им зрелища, я принялся сперва бочком, а затем все более решительно выбираться из толпы. Но, когда я уже повернулся спиной к столбу и увидел впереди дорогу к сияющему замку, позади раздался полный испуга и боли крик: "Дольф! Помоги!"

Я резко обернулся. Двое ражих бородатых палачей волокли к столбу Эвелину. На палачах были красные маски, но я знал, что левого зовут Жеан, а правого – Жакоб. Девочка тщетно пыталась вырваться из их волосатых лап. Я видел, что она в крови. Но это, очевидно, была только прелюдия.

Я сунул руку под куртку, но не нашел там того, что искал. Вместо этого в руке у меня оказался свиток. Это было последнее письмо моего учителя. Меня это ничуть не удивило. Что может быть закономерней, чем сочетание теоретического запрета с практической невозможностью его нарушить?

Я толкнулся было обратно в толпу, но она, по-прежнему не обращая на меня внимания, лишь слабо колыхнулась, как плотная единая масса, даже и не думая расступаться. Эвьет уже втащили на помост и, лязгая железом, приковывали к столбу. К Жеану и Жакобу присоединился третий палач – жидкобородый карлик с длинным, больше его собственного роста, факелом в руке.

"Отпустите ее! – в отчаянии закричал я, ни на миг, впрочем, не веря, что это поможет. – Отпустите ее, вы, тупые уроды!"

Вот теперь они меня заметили. Сотни, тысячи безглазых лиц повернулись в мою сторону. Еще совсем недавно каждое из них было безобразно по-своему, теперь же все они выглядели одинаково – словно отвислое, липкое сырое тесто. И они – медленно, зато все разом – двинулись на меня.

Мне ничего не оставалось, как отбиваться от них руками и ногами. Их плоть и на ощупь оказалась рыхлой, липкой и скользкой. Но пахла она не тестом, а трупной гнилью. Я рвал эту мерзкую вязкую массу, барахтался в ней, но они наваливались со всех сторон. Я уже даже не видел за ними помоста, только слышал крики Эвьет, все более страшные, и пытался прорваться к ней, одновременно понимая, что не успею, никак не успею – а затем раздался треск пламени, и крик оборвался на самой высокой и жуткой ноте…

Я проснулся с бешено колотящимся сердцем. Лицо и шея были мокрые от пота. А рядом со мной, свернувшись калачиком, спокойно спала Эвьет, живая и невредимая.

День уже клонился к вечеру, тени деревьев наполовину затопили поляну, но еще не добрались до наших голов. Лицо девочки, озаренное золотистым вечерним светом, было всего в нескольких дюймах от моего. Мне и прежде доводилось видеть ее спящей, но как-то не приходило в голову присматриваться. Если я просыпался первым, то будил ее или, напротив, давал ей еще немного поспать, но сам в любом случае сразу принимался за дела. А сейчас – должно быть, по контрасту с только что пережитым во сне ужасом – я просто лежал рядом и смотрел, словно вернувшаяся реальность все еще казалась мне хрупкой и неустойчивой, и я боялся ее спугнуть. Меня поразило выражение лица Эвьет. Оно было таким мирным и безмятежным! Не лицо охотницы, идущей по следу, не лицо воительницы, планирующей и осуществляющей возмездие врагу, не лицо дворянки, вынужденной взять на себя все заботы о своем разоренном поместье. Даже не лицо ученицы, обдумывающей слова учителя, хотя это ее выражение нравилось мне больше всего. Но ни в каком из бодрствующих обличий ее невинность и чистота не проступали столь полно. Словно… словно я впервые увидел ее без доспехов и оружия. Словно она была гостьей из другого мира, где злоба, подлость, насилие и убийство не поджидают за каждым углом, а уставший может просто прилечь на мягкую траву и задремать, где ему вздумается, не боясь ни четвероногих, ни куда более страшных двуногих хищников… Ее пушистые ресницы слегка подрагивали – ей что-то снилось, но уж точно не кошмары; надутые губки (обычно твердо сжатые в упрямую линию) были чуть приоткрыты в легкой полуулыбке. Глядя на Эвьет, я вдруг подумал, что спящая девочка – это, наверное, одно из самых трогательных зрелищ на свете. Хотелось укрыть ее, защитить от всех опасностей, от всего зла этого мира…

Тьфу, черт. Что еще за нежности? Не говоря уже о том, что слово "нежность" вообще не из моего лексикона, Эвелина отнюдь не хрупкий цветок. В ситуации "она с арбалетом и я с мечом" еще большой вопрос, кто кого лучше сумеет защитить. И, собственно, я уважаю ее в том числе и за это. Будь она неженкой и плаксой – никакие умилительно приоткрытые губки у меня бы теплых чувств не вызывали, а вызывали бы исключительно брезгливость… Недаром же я не люблю детей. Да, слабость не внушает ничего, кроме отвращения. И то, что демонстрирует Эвьет сейчас – это не слабость. Это доверие. Она так сладко и безмятежно спит посреди незнакомого леса, потому что знает, что я рядом, и доверяет мне свою безопасность. И мне хочется быть этого доверия достойным. Вот в чем причина моих чувств.

И все же… во сне я бросился ее спасать в одиночку против огромной толпы, и это была глупость. В реальности в такой ситуации у меня бы не было ни малейших шансов. Собственно, их даже во сне не было. Извиняет меня только то, что во сне эмоции часто намного сильнее, чем наяву, а разум и логика, наоборот, подавлены… Да, легко, конечно, списать все на сон. Но что бы я делал при таком раскладе на самом деле? Стоял бы и смотрел, как ее мучают и жгут? Повернулся и бежал бы к своему замку, затыкая уши, чтобы не слышать ее криков? Даже на миг не хочется задумываться об этом! Но мой учитель говорил, что нет худшей трусости, чем лгать самому себе. А главное – я и в самом деле не знаю, что ответить…

Ресницы Эвьет дрогнули сильнее, и девочка открыла глаза.

– Привет, Дольф, – улыбнулась она мне. – Давно не спишь?

– Не очень. Как ты себя чувствуешь?

– От-лично! – ответила она, сладко потягиваясь, а затем деловито нащупала в траве свой арбалет.

– Я имею в виду – после нашего "купания".

– Ну я же говорила – я закаленная, – она уселась, на ощупь вытряхивая травинки из волос. – Что ты на меня так смотришь?

– Как – так?

– Ну… так смотрел мой отец, когда заходил пожелать мне спокойной ночи. Или доброго утра.

– Извини, если тебе это неприятно, – смутился я.

– Да нет, почему же, – снова улыбнулась она. – Вот если бы ты смотрел, как Филипп, мне бы это точно не понравилось. "Отстань, малявка, не видишь, я делом занят!" – прогнусавила Эвелина, явно пародируя покойного брата.

– Такого не будет, обещаю, – со смехом ответил я.

– Однако, проспали мы изрядно, – заметила Эвьет, прищурившись на солнце. – Так что у нас сейчас – вечер или утро?

Я понял, что она спрашивает не о физическом времени суток.

– Что пожелаешь, – ответил я. – Мы можем идти ночью, едва ли это будет опаснее, чем днем. Но можем и подождать здесь до самого утра – особой спешки нет.

– Еще сон в меня просто не влезет, – возразила Эвьет с серьезным видом, – а сидеть тут в темноте скучно. Да и, честно говоря, хочется оказаться подальше от Лемьежа, и чем скорее, тем лучше. Так что идем.

Наша одежда и обувь полностью просохли, и ничто не мешало нам отправиться в путь. Я собрал сумки, и мы зашагали по лесу на восток, жуя на ходу еще остававшуюся колбасу.

Вскоре выяснилось, что, хотя для Эвьет проведенные в колодце часы действительно обошлись без последствий, мне повезло меньше. У меня запершило в горле, так что в ближайшие несколько дней мне предстояло готовить и пить горячие отвары и повременить с чтением очередных лекций на медицинские и прочие темы. Впрочем, существовала и другая причина идти молча – разговор, даже негромкий, могут услышать чужие уши, и в то же время он мешает самим говорящим прислушиваться к происходящему вокруг. Естественно, мы по-прежнему старались как можно меньше показываться на открытом пространстве, пробираясь рощами и перелесками – хотя и не слишком удалялись от дороги, дабы не залезть в непроходимые дебри каких-нибудь болот и буреломов. Йорлингисты, конечно же, потрудились в этом краю на славу – все деревни вдоль тракта (и, подозреваю, не только они) превратились в пепелища, и среди углей и почерневших бревен валялись обгорелые трупы людей (среди них довольно много детей, которым было труднее убежать, чем взрослым) и животных (чаще собак и ослов, но встречались даже коровы – как видно, победители совсем зажрались или просто слишком спешили); поля также были сожжены или вытоптаны. Единственным целым сооружением, которое нам попалось за все время, был одинокий сарай для сена, стоявший на отшибе за деревьями, в стороне от села, и оттого, видимо, не замеченный торопившимися карателями. Там, на душистом сене, мы провели вторую ночь (мы все же вернулись к нормальному суточному распорядку). Но отнюдь не все сельские жители погибли в огне пожаров или от мечей и стрел. Уцелевшие погорельцы прятались по лесам, и встреча с ними сулила нам не меньше опасностей, чем с солдатами любой из сторон. Следопытские навыки Эвьет оказались очень кстати в деле предотвращения таких встреч (тем более что мой заложенный нос не мог даже унюхать дыма костра). Несколько раз мы видели из-за деревьев кавалерийские разъезды; расстояние всякий раз было достаточно приличным, так что не знаю, были ли то все еще хозяйничавшие в округе йорлингисты, или же какие-то ошметки лангедаргских сил, возможно, перешедшие к партизанской тактике. Самый неприятный момент я пережил, когда мы едва не напоролись на такой разъезд посреди совершенно безлесой местности. К счастью, мы заметили их прежде, чем они нас. Мы рухнули в высокую траву и пролежали так, почти не шевелясь, наверное, не меньше часа, пока окончательно не удостоверились, что опасность миновала. На следующий день, также в чистом поле, мы увидели коня под седлом, чей хозяин, очевидно, уже кормил ворон где-нибудь в окрестностях. Однако первоначальная радость оказалась преждевременной: конь упорно не желал подпускать к себе чужих. Мы с Эвьет убили, наверное, часа четыре, пытаясь подобраться к нему с разных сторон, но всякий раз, когда дистанция сокращалась до десятка ярдов, он пускался в галоп, быстро, впрочем, останавливаясь, дабы продолжить щипать траву, как ни в чем не бывало. Словно глумился над нами! Я уже готов был просить Эвьет пристрелить чертову скотину, но, взглянув на девочку, которая, хоть и была раздосадована, сохраняла спокойствие, устыдился своей бессмысленной злобы. Наконец жеребец, которого тоже утомила наша назойливость, ускакал намного дальше, чем в предыдущие разы, и мы уже больше не стали его преследовать.