Чтение онлайн

— Я помню. Назовите только номер квартиры.

Она сказала номер квартиры и номер кода во входных дверях и еще раз заверила, что Рокотов его очень ждет.

Лешка положил трубку и подумал, что историческое побоище в Каменске не прошло даром для здоровья старого актера, что самое безобразное — если вспыхнула семейная драма из-за растраченных артистом долларов, и теперь Лешке придется поддерживать лживую версию о том, как и почему были расшвырены эти деньги, накопленные на шубу жене к зиме или на свадьбу внучке.

Быстрее бы наступил вторник, подумал Лешка, быстрее бы пришел вторник и пришла Лана, и отмахнуться на три дня от всех этих дерганых, суетливых безобразий каждого дня, забраться на аристократическую базу Феоктистова, и никого вокруг не будет, кроме Ланы. Отключить все телефоны, вырубить телевизор, занавесить окна, а обслуге запретить даже нос в двери совать, запереть эти двери тройным запором и — будто бы в мире больше ничего нет, да и самого внешнего мира не будет.

Рокотов лежал на диване, облаченный в темный узбекский халат, а ноги его покрывало деревенское лоскутное одеяло на вате, своеобразно гармонирующее со строгой обстановкой кабинета, выполненной в классическом тяжеловесном английском стиле.

При появлении Лешки, он снял очки, отложил в сторону журнал на английском языке и подал свою громадную, чистую и мягкую руку.

— Здравствуй, добрый молодец. Как видишь, укатали сивку крутые горки. Садись. Чаю, кофе, а может, огненной воды прикажешь?

— Мне все равно, — улыбнулся Лешка, сразу почувствовав себя легко и свободно, словно пришел навестить родного деда. — Вы серьезно приболели, или…

— Старость у меня, старость, — со злым раздражением ответил Рокотов. — Ее не минуешь, а повезет ли околеть молодым, или лучше тянуть до дряхлых лет, над этим вопросом философы мира бьются всю историю цивилизации. Таня! — Он громко крикнул в открытые двери. — Принеси юноше рюмку чая, пожалуйста!

— Сейчас, — ответила жена из глубины квартиры.

— О здоровье и погоде больше говорить не будем, — сварливо пробрюзжал Рокотов. — Ненужные и пустые это темы. Как, по твоим сведениям, прошел наш бенефис в Каменске?

— Они считают, что хорошо. Двое убитых, с полдюжины раненых, — ответил Лешка, стараясь догадаться, в какую сторону пойдет разговор.

— Печально. По моим данным, праздник прошел более чем хорошо. По-другому и не могло быть, когда за дело берутся профессионалы. В тебе есть хватка и организационное начало. Ты не боишься сцены, то есть трибуны, не боишься зрителя, то бишь толпы. Ты — лидер по складу души и характера. А потому слушай сейчас меня беспредельно внимательно.

В кабинет вошла Татьяна Васильевна — седая, аккуратная, костистая женщина — катила перед собой изящный столик, сервированный кофейником, чашками и парой графинчиков интеллигентного объема.

Остановила столик у дивана, между Лешкой и Рокотовым, улыбнулась и ушла.

— Спасибо! — гаркнул ей в спину Рокотов и подмигнул Лешке. — Наливай. Рюмку себе, рюмку мне. Быстренько.

Лешка не осмелился ослушаться приказа, и они сглотнули по рюмке коньяка и запили его не растворимым, а крепким, настоящим кофе. После этой процедуры голос Рокотова разом окреп, и заговорил он уверенно и наставительно.

— Значит, так, сэр! Вас ждут великие дела! Оглушу тебя разом, чтоб потом ты выпил, пришел в себя и мы поговорили спокойно. И по-деловому. Я снимаю свою кандидатуру на выборах в Государственную думу, имеющих место быть в городе Каменске. Вместо меня будут выбирать тебя! Стоп! Я предупредил, чтобы ты молчал. Мое решение не спонтанное, а результат долгих размышлений в бессонные ночи. Я, как многие большие и великие люди, в известной степени превратился в карикатуру на самого себя. Этой участи не миновал ни старец Лев Толстой, ни Черчилль, ни Вольтер, ни Мао Цзэдун, ни все те, кто долго зажился на белом свете и заболтался. Про героя гражданки Василия Ивановича Чапаева я уж и не говорю, сам слышал анекдоты. Так вот я тоже стал анекдотом. Студенты меня копируют, пока, насколько я знаю, — без злости, по-доброму. Но все впереди. Так вот, мое время ушло, и в креслах высокого российского парламента я буду являть собой чучело, каковых там и без меня достаточно. Во многом я уже не чувствую биения пульса современной жизни, многое мне непонятно, а что еще хуже — вызывает раздражение, злость и полное неприятие. Чисто стариковский синдром. А ты в пошлой и похабной грязи современной жизни купаешься, как лягушка в пруду. Спросишь — почему вместо себя я предлагаю именно тебя? Отвечу. Я живу в фальшивом, искусственном мире искусства. И все мое окружение лицедейское — тоже фальшивое. Страдания, притворство, вместо крови — клюквенный сок. В тебе я увидел нечто иное, что, на мой взгляд, и требуется для депутата Думы.

— Какой я депутат?! — взвыл Лешка. — Я же за решеткой сидел!

— Эка чем удивил! — гулко захохотал Рокотов. — По моим прикидкам, в нашем парламенте у половины депутатов рыльце в пушку, а есть и вполне откровенные воры, которых все знают, а они даже и не смущаются! За что сидел, кстати?

— Показывал публике порнографические фильмы зарубежного производства. Потом эти фильмы крутили по всей Москве и даже показывали по телевидению! А я — сидел!

— Теперь по ящику такое показывают, что я в обморок падаю. Отсидка твоя — ерунда. Скорее всего попал под кампанию, сел, так сказать, за смех во время всеобщей мобилизации. Не комплексуй по этому поводу, молчи и слушай. Я тебя передам с рук на руки. На твою рекламу сил у меня еще хватит. Мой штаб в Каменске уже предупрежден, они тебя запомнили. По счастью, нас и по телевизору показали, отчего-то твоей личности там больше всех. Так что моя команда работает на тебя. Чтобы тебя выдвинуть в кандидаты, нужен всего один процент голосов от общего списка избирателей. Это получится что-то тысяч семь-восемь. Пустяк. Сбор этих подписей уже начали. Деньги на предвыборную кампанию найдешь?

Лешка все еще никак не мог прийти в себя.

— Смотря какие деньги, — после паузы в полном замешательстве ответил он. — Я работаю в банке, и думаю, что президента это заинтересует.

— Еще как заинтересует! Иметь своего человека в Госдуме!

Лешка сказал безнадежно:

— Я плохо вижу себя в этой роли.

— Но хотел бы? Только честно.

— Да… Пожалуй, хотел бы.

— А теперь выпей и искренне скажи — почему хотел бы? Не бойся ни меня, ни самого себя. Нет ничего плохого в тщеславии или в зависти успехам других. Это движущие силы любой творческой личности — тщеславие, славолюбие и зависть.

Лешка медленно выпил рюмку, допил кофе и сказал сосредоточенно:

— Видите ли, Михаил Михайлович, мне иногда кажется, что раз за разом к власти у нас приходят кондовые дураки. Просто дураки.

— Совершенно согласен с этой неоригинальной мыслью! — грохнул Рокотов.

— Просто все время хочется крикнуть — что вы делаете, ублюдки?! Ведь ваши решения и поступки совершенно неправильные! Ваши дурацкие программы и теории в живой жизни провалятся!.. Но кому кричать и зачем? Меня никто и слушать не будет, поскольку я есть полное ничтожество. Вы помните, Гулливер попал в страну великанов? Он сидел на ладони королевы, проводил глубокий анализ политики, распространялся о жизни, а великаны только смеялись, потому что для них он был только забавный говорящий попугай. Игрушка, идиотик, а не личность, внимания достойная.

Рокотов улыбнулся.

— Честно — ты считаешь себя самым умным? Смелей. Я лично считаю, что умней меня никого на белом свете нет.

— Вряд ли я самый умный. Но та дурость, которой сегодня переполнена Русь-матушка, уже ни в какие ворота не лезет. Дурость непроходимая, на всех уровнях. Сломать это вряд ли удастся, но хотя бы самому попищать и, может, быть услышанным мне очень хочется. У меня есть дружок, Санька Журавлев, вот уж мозг, так мозг! Вы знаете, Михаил Михайлович, он еще пять лет назад все для России предсказал наперед с абсолютной точностью! Угадал даже, что будет война в Чечне. Угадал разгул бандитизма, предсказал, что патриотические движения перекосятся к фашистам. Это ему бы сидеть в парламенте, но он созерцатель по природе, активности лишен начисто, тщеславия тоже, но ироничен, злоязык и ни хрена от жизни не хочет!

— Я таких людей знаю, — кивнул Рокотов. — Мощнейший мозг, как правило, скептического уклона, и полное пренебрежение к участию в жизни. Это — воры, Алексей. Грабят и себя, и людей.

— Может, и так, хотя какой Санька вор. Но мне активно хочется, чтоб в стране было по-другому. Получше. Как все изменить, я понятия не имею. Два мятежа у Белого дома за последние годы ничего, по сути, не изменили.

— Ну ж, ну уж, — усмехнулся Рокотов. — Здесь ошибка. Мещанская ошибка. Изменили, и очень многое. Сам уклад жизни изменили.