Чтение онлайн

Все в этом идиотском мире встало мгновенно на свои места. Лана легко шагала по тротуару, уже издали чуть улыбалась и, как оказалось, за это время ничуть не изменилась, только платье было другое — пылающее, алое, туго влипнувшее в крупное сильное тело.

Свят, свят, свят! Момент истины, момент жизни или смерти, называйте как угодно, но более яркого и радостного ничего в этом мире не происходит — грохочущий город, весна, утро и солнце, и женщина, которая идет к тебе.

Она остановилась в трех шагах от него, внимательно посмотрела в глаза, и Лешка проблеял.

— Здравствуй, Лана… Я… Так вот. В общем, это ты.

— Ну, здравствуй, это я.

Ее алое платье, ослепительный букет в руках Лешки оказались центральным пятном на Тверской, и со всех сторон вокруг себя Лешка увидел доброжелательные и любопытные улыбки.

— Ты свободна сегодня? И завтра?

Она негромко засмеялась.

— Приди в себя. Я же сказала — три дня.

— Да. Конечно. Пойдем в одно место. Там бассейн, теннисный корт, очень хорошая кухня, мне так сказали.

— Аристократический уголок любви? — с легкой насмешкой спросила она.

— Не знаю. Что-то в этом роде. Давай на метро или поймаем машину, это недалеко.

— Хорошо.

Лешка подал ей цветы и наконец вспомнил, что ни метро, ни такси не требуется.

— Я совсем с ума сошел! У меня же машина, вон стоит!

— Вот как? Тогда у меня есть другой вариант, Леша. В твоем аристократическом притоне все равно пахнет похабщиной, какой бы он вылощенный ни был. И я не люблю простыней и одеял общественного пользования, они не отстирываются ни в каких кипящих котлах. Там будет противно.

— Хорошо, согласен, что ты предлагаешь?

— Старый, вросший в землю деревенский дом. С печкой и сверчками за стенкой. Окошечки маленькие и темные. Удобства — на улице. Колодец — метров за сто. Мыши скребутся в погребе. Крыша протекает при сильном дожде. С крыльца видно Волгу. Это мой дом, дом моего деда. Он давно умер. Дом пустой.

— Где это?

— Под Ярославлем. В сторону Костромы.

— Едем.

— Там нет телевизора, учти! И вообще, чтобы подключить электричество, надо шебаршиться полдня!

— Не надо электричества. Купим сейчас ящик свечей. А из колодца я натаскаю тебе воды целую ванну.

— Есть баня. По-черному. Ты знаешь, что это такое?

— Пусть будет по-черному. Затовариваемся и едем. Мне надоела Москва, надоела суета, я сам себе надоел.

В полдень, когда они уже миновали Переславль-Залесский, Лешка вспомнил, что не оставил Феоктистову никаких координат своего уединения. По строгой договоренности, каждый из них всегда должен был знать, где находится другой, — в любое время дня и ночи. Полной изоляции от текущей жизни никак не выстраивалось, и следовало позвонить в банк, чтобы сообщить о смене своей дислокации, но сделать это так, чтобы Лана заметила, Лешка не хотел. Она тоже была настроена на три дня только для них двоих, и разрушать этого настроения Лешка не хотел. К тому же он подозревал, что Феоктистов непременно навестил бы их в том самом уголке, куда его пристраивал — с бассейном и теннисными кортами. А в деревне, между Ярославлем и Костромой, даже Феоктистов найти его не сможет.

Пошел легкий дождь и вскоре прекратился. Спрыснутый асфальт влажной блестящей лентой летел под колеса.

— Я люблю движение, — сказала Лана. — Так бы и ехала и ехала, все равно куда и все равно зачем. Если я тебя обниму, то не буду мешать вести машину?

— Изловчись как-нибудь.

Она поджала ноги, обняла Лешку за плечи и прижалась грудью к плечу.

— Так тебе удобно?

— Да, — ему тоже казалось, что вот так можно ехать до бесконечности — влажная лента дороги, ровный гул мощного двигателя, шипение колес, мягкое солнце и рядом человек, который заменяет все остальное на свете.

Алик пришел к Журавлеву к вечеру, пришел понурый, непривычно подавленный, что случалось с ним крайне редко, поскольку каждодневное существование музыканта отличалось повышенным состоянием духа.

— Ты никакой дряни не накурился? — подозрительно спросил Журавлев.

— Да нет. Я с этим делом завязал совсем. Иногда только, во время работы, чтобы взбодриться.

— А что скучен, как пингвин в жаркий день?

— Испортило настроение одно дело, — Алик поморщился, услышав громкий младенческий крик из соседней комнаты, и сказал. Нам бы где-нибудь поговорить. Дело не то чтоб серьезное, но паскудное какое-то. Я от Вово Раздорского письмо получил.

— От Вово? — удивился Журавлев.

— Да. Принес какой-то парень. Он с ним на Аляске живет.

— Хорошо, пойдем. Здесь есть одно местечко.

Журавлев накинул ветровку, приоткрыл из прихожей дверь в комнату и слегка виновато сказал:

— Зин, я пройдусь с Аликом.

— С Аликом? — резко спросила она. — А не с Лешкой Ковригиным?

— Да нет, Лешка уже два дня неизвестно где.

— Это я, Зин! — через голову Журавлева крикнул Алик. — Лешка исчез без следов.

— Ну, мне не повезет настолько, чтоб он исчез. Долго в своей пивнушке не засиживайтесь. Тебе, Саня, сегодня очередь ночью к ребенку вставать, я уже совсем на излете.

— Встану, встану.

Они вышли из дому и, миновав квартал, спустились в подвал, где ныне размещалась забегаловка, шикарно именуемая пивным баром. По будним дням здесь было тихо, шпана смещалась в центр города, а районные пропойцы сюда не заглядывали по причине чудовищных наценок на все блюда и пиво. Но пиво было отменное — словацкое.

Они уселись за маленький столик (всего таковых было четыре плюс стойка вдоль стенки), заказали по бокалу пива и соленых сухариков, и Алик проговорил совсем убитым тоном.

— Ты и Лешка что-то от меня скрыли из того, что произошло тогда, в августе девяносто первого года. Половины письма Вово я не понял.

— Скрыли, — кивнул Журавлев. — Тебе так разбили башку, что мы боялись, что ты вообще с катушек соскочишь. А тут еще твой прадедушка умер, так что крыша у тебя вполне могла поехать.

— Так что там произошло тогда?

— Дай письмо.

Алик полез в карман и вытащил два листа плотной бумаги с отпечатанным на них жирным шрифтом.

Журавлев отхлебнул пиво, вытер ладонью губы и развернул письмо.

Здравствуйте, дорогие мои ребята!

Вот я и вышел на связь, потому что годы юности не забываются, потому что дружба складывается только в молодости, а все, что приходит потом, — это партнеры, компаньоны, собутыльники, кто угодно, только не друзья. Я знаю, что очень глубоко виноват перед вами. Мне удалось узнать, что нашей фирмы давно не существует, Лешка отсидел в тюрьме, и я думаю, что в этом есть моя вина. Но об этом немного попозже.