Чтение онлайн

– Нет, да я пока и никого из здешних не знаю. Я тут еще и двух недель не прожила. До верхнего края города путь не близкий. Ты лучше заночуй у меня. Снимай шляпку.

– Нет, – говорю, – отдохну у вас немного и пойду. Я темноты не боюсь.

Но женщина сказала, что одну меня не отпустит, а вот скоро вернется ее муж, может быть, часа через полтора, и она попросит его проводить меня. А потом принялась рассказывать о своем муже, и о родне, которая живет вверх по реке, и о той, что живет вниз по реке, и о том, что раньше они с мужем были людьми зажиточными, и что не стоило им перебираться в этот город, от добра добра не ищут, – и так далее, и так далее, я уж решил, что зря к ней зашел, ничего я от нее про городские дела не узнаю; но в конце концов, она добралась до моего папаши и до убийства, и я вмиг навострил уши. Она рассказала, как мы с Томом Сойером нашли шесть тысяч долларов (правда, по ее словам выходило – десять), и про папашу рассказала, какой злосчастный он был человек, и про меня, тоже злосчастного, а там и до места, где меня убили, добралась. Я и говорю:

– А кто же это сделал? У нас в Хукервилле про это много разговоров ходило, но только мы не знали, кто убил Гека Финна.

– Ну, я так понимаю, что и здесь многим тоже хотелось бы узнать, кто его убил. некоторые считают, что сам старый Финн и убил.

– Да что вы… неужели?

– Поначалу почти все так думали. Он и не подозревает, как близок был тогда к виселице. Однако через день все передумали и решили, что это дело рук беглого негра по имени Джим.

– Так ведь он…

Я примолк. Решил, что лучше сидеть тихо и слушать. А она продолжала, даже и не заметив, что я ее перебил:

– Негр сбежал в ту самую ночь, когда убили Гека Финна. Так что за его поимку объявили награду – триста долларов. А заодно и за старика Финна – двести. Понимаешь, утром после убийства он приехал в город, рассказал обо всем, и на пароходе, который труп искал, сплавал, а после вдруг исчез. Его, видишь ли, как раз в тот вечер линчевать собрались, ну, он и дал деру. Вот, а на другой день выяснилось, что и негр тоже сбежал и что в последний раз его видели в десять вечера, совсем незадолго до убийства. Тогда уж, сам понимаешь, все на него думать стали. А на следующий день, когда все только о негре и говорили, возвращается старый Финн, идет к судье Тэтчеру, закатывает скандал, денег требует, чтобы устроить на него облаву по всему Иллинойсу. Судья дал ему немного, так он в тот же вечер напился, и таскался по городу с парочкой очень неприятных на вид чужаков, а потом куда-то запропал вместе с ними. Ну и с тех пор не возвращался, и многие теперь думают, что и не вернется, пока шум не уляжется, что сам же он сына и убил и подстроил все так, чтобы свалить вину на грабителей, а после получить деньги Гека без всякого затяжного суда. Кое-кто говорит, правда, что у него на такое ума не хватило бы, а я себе думаю: ну и ловкач же он. Отсидится где-нибудь с годок, а после вернется – и дело в шляпе. Доказательств-то против него никаких, знаешь ли, нет, а к тому времени все стихнет, вот и получит он деньги Гека, как пить дать.

– Да, наверное. Он же в своем праве. Значит, на негра никто больше не думает?

– Ну нет. Многие думают, что это все же его рук дело. Ну да его скоро поймают, а там прижмут как следует, может, он всю правду и выложит.

– А что, его все еще ищут?

– Ну, ты совсем глупенькая. Разве три сотни долларов что ни день на дороге валяются – бери не хочу? Многие считают, что далеко уйти негр не мог. И я среди них, только вслух об этом не говорю. Несколько дней назад я разговаривала со стариками, мужем и женой, которые тут рядышком живут, в бревенчатом домике, и они обмолвились, что на остров, который лежит немного ниже по течению, остров Джексона, так они его назвали, никто никогда не заглядывает. Я спрашиваю: там что же, и не живет никто? Нет, говорят, никто. Я больше ничего говорить не стала, но призадумалась. Я, видишь ли, почти уверена, что за день-другой до того, видела дымок, который поднимался над верхним краем острова, ну и говорю себе: уж не там ли тот негр и прячется – ну, так оно или не так, а обыскать этот остров стоит. Правда, с тех пор я никакого дыма там не видела, так что, может, он оттуда и ушел, если это был он, однако муж собирается сплавать туда и посмотреть, – а с ним и еще один мужчина. Муж уезжал вверх по реке, а сегодня вернулся, часа два назад, так я ему сразу все и рассказала.

К этому времени мне уже было до того не по себе, что я не мог спокойно сидеть на месте. Ну и решил занять чем-нибудь руки – взял со стола иголку и попытался вдеть в нее нитку. Однако ничего у меня не вышло – уж больно сильно руки тряслись. А женщина вдруг умолкла, – я поднял на нее глаза и вижу, она смотрит на меня с большим любопытством и слегка улыбается. Я положил иголку с ниткой на стол и, сделав вид, что меня сильно заинтересовал ее рассказ – да так оно и было, – сказал:

– Триста долларов это большие деньги. Вот бы у моей матушки такие были. Значит, ваш муж прямо нынче ночью туда и отправится?

– Ну да. Он пошел в город с тем мужчиной, о котором я говорила, чтобы раздобыть лодку и попробовать занять у кого-нибудь ружье. А после полуночи оба поплывут на остров.

– Может, им стоит дождаться рассвета, днем-то все лучше видно.

– Это верно. Но днем ведь и негру все лучше видно, так? После полуночи он, скорее всего, уже спать будет, и они смогут спокойно обшарить лес, поискать костер, если негр его разжигает, а костер, опять же, в темноте проще найти.

– Об этом я не подумала.

Женщина продолжала с любопытством вглядываться в меня, и мне стало совсем неспокойно. А она вдруг спрашивает:

– Как, ты сказала, тебя зовут, милочка?

– М… Мэри Уильямс.

Я тут же сообразил, что, вроде бы, раньше назвался не так – не Мэри, а Сарой, – и отвел взгляд в сторону; мне стало казаться, что я сам себя в угол загнал, и что она заметит это по моим глазам. Очень мне хотелось, чтобы женщина сказала хоть что-нибудь, – чем дольше она молчала, тем неуютнее я себя чувствовал. Ну, она и сказала:

– Милочка, по-моему, в первый раз ты назвалась Сарой.

– Да, мэм, конечно. Сара Мэри Уильямс. Сара это мое первое имя. Одни зовут меня Сарой, другие Мэри.

– Ах вот оно что?

– Да, мэм.

Мне стало малость полегче, но все равно хотелось побыстрее убраться отсюда. А взглянуть ей в лицо я так и не решился.

Ну вот, а женщина заговорила о том, какие трудные нынче времена, как бедно им с мужем живется, какую волю взяли себе здешние крысы, решившие, видать, что этот дом им принадлежит, – и так далее, и так далее и, в конце концов, я успокоился. Насчет крыс это она правду говорила. Одна из них то и дело выставляла нос из дырки в углу. Женщина сказала, что ей приходится держать под рукой всякие штуки, чтобы бросаться ими в крыс, когда она остается дома одна, иначе они бы ее со света сжили. И показала мне завязанный в узел свинцовый прут, сказав, что обычно ей удается попадать в цель, но пару дней назад она потянула руку и теперь не знает, как у нее это получится. Все же, дождавшись, когда крыса показалась опять, женщина метнула в нее эту штуковину, но здорово промахнулась и вскрикнула «ой!» от боли в руке. А потом попросила, чтобы в следующий раз я попробовала. Мне-то больше всего хотелось убраться отсюда, пока не вернулся ее старик, но я, конечно, виду не подавал. Я взял свинчатку и запустил ею в первую же крысу, какая из дыры нос высунула, и если б она малость задержалась на месте, ей долго пришлось бы здоровье поправлять. Женщина похвалила меня за меткость, сказала, что в следующий раз я уж точно попаду. Она встала, прошла в угол, подняла свинчатку и вернула ее на стол, а потом принесла моток пряжи и попросила меня помочь его размотать. Я поднял перед собой руки, и она принялась обвивать их пряжей, продолжая рассказывать о своих и мужа делах. Но вдруг прервала рассказ и говорит:

– Ты за крысами-то приглядывай. И пусть лучше этот свинец у тебя на коленях полежит, под рукой.

Бросила она свинец мне на колени, я сдвинул ноги, поймал его, а женщина вернулась к своему рассказу. Но всего на минуту. Сняла она с моих рук пряжу, взглянула мне прямо в глаза, ласково так, и говорит:

– Ну, и как же тебя на самом деле зовут?

– Че… что, мэм?

– Настоящее-то твое имя какое? Билл, Том, Боб? Или как?

Я аж затрясся, прямо как лист на ветру, – вконец растерялся и что делать, не знаю. Но все же говорю:

– Пожалуйста, мэм, не смейтесь над бедной девочкой. Если я вам мешаю, так я лучше…

– Нет, не лучше. Сиди, где сидишь. Я тебе ничего плохого не сделаю и доносить на тебя не стану. Ты просто доверься мне, открой твою тайну. Я сохраню ее, больше того, я тебе помогу. И муж мой поможет, если захочешь. Ты же беглый работник, только и всего. А это пустяки. Ничего тут дурного нет. С тобой худо обходились, вот ты и сбежал. И благослови тебя Бог, дитя, я тебя не выдам. А теперь, будь хорошим мальчиком, расскажи мне всю правду.

Ну я и сказал, что больше не хочу притворяться и откроюсь ей, как на духу, но только пусть и она свое слово сдержит. А после стал рассказывать, что родители мои умерли, а меня суд отдал в опеку старому скареде-фермеру, который живет в тридцати милях от реки, и обращался он со мной так паршиво, что я не выдержал и надумал от него сбежать, а тут он уехал на пару дней, и я этим воспользовался – украл старое платье его дочери и смылся, и прошел за три ночи тридцать миль. Я, дескать, шел ночами, а днем прятался где попало и спал, а еще я прихватил с фермы мешочек с хлебом и мясом, ими и кормился, как раз на дорогу хватило. И добавил, что надеюсь на помощь моего дядюшки, Эбнера Мура, потому и пришел сюда, в Гошен.