Чтение онлайн

Время от времени нам удавалось подстрелить утку, которая либо слишком рано просыпалась, либо спать ложилась слишком поздно. Так что, в общем и целом, жили мы как у Христа за пазухой.

На пятую после Сент-Луиса ночь разразилась буря – гром, молнии, дождь как из ведра. Мы укрылись в шалаше, решив, что плот сможет и сам о себе позаботиться. При вспышках молний мы различали впереди прямое русло реки и скалистые утесы по обоим ее берегам. А потом я и говорю: «Вот те и на, Джим, посмотри-ка!». Это я увидел разбившийся о скалу пароход. Нас прямо на него и несло. Снова ударила молния и мы увидели все как на ладони. Пароход накренило так, что из воды торчала только часть его верхней палубы, и когда снова сверкнула молния, мы ясно увидели оттяжку трубы, большой колокол и стул под ним, с висевшей на его спинке фетровой шляпой.

Ночь, гроза, все вокруг выглядит так таинственно – да любой мальчишка, оказавшийся здесь и увидевший посреди реки скорбный, потерпевший крушение, всеми брошенный пароход, почувствовал бы то же, что я. Ну я и говорю:

– Давай на него заберемся, Джим.

Он поначалу уперся намертво. Говорит:

– Ну уж нет, не полезу я на эту развалюху. Нам и без нее хорошо, а от добра добра не ищут, так и в Писании сказано. На нем, небось, и сторожа оставили.

– Ты бы еще к бабушке своей сторожа приставил, – говорю я. – Там же только и осталось над водой, что палубная надстройка да рулевая рубка, по-твоему, станет кто-нибудь в такую ночь рисковать ради них жизнью? Тем более что пароход того и гляди пополам переломится в весь на дно уйдет.

На это Джиму возразить было нечего, ну, он и пробовать не стал.

– И потом, – говорю я, – а вдруг в капитанской каюте что ценное найдется? Сигары, скажу я тебе, по пять центов штука стоят и все наличными. Капитаны пароходов – люди состоятельные, шестьдесят долларов в месяц получают, им, знаешь ли, если какая вещь приглянулась, они на цену не смотрят. Достань-ка лучше свечу, Джим, мне покоя не будет, если я не обшарю эту посудину. Думаешь, Том Сойер проплыл бы мимо нее? Да ни за какие коврижки. Он назвал бы это приключением, вот что он сделал бы, и залез бы на этот пароход, даже если б ему жить на свете всего один день оставалось. А уж шуму наделал бы! Том Сойер развернулся бы тут, будь здоров. Ты бы решил, что это Христофор Колумб царствие небесное открывает. Эх, жаль, нет с нами Тома Сойера.

Джим поворчал-поворчал и сдался. Сказал только, что на пароходе нам лучше помалкивать, а если и говорить, то шепотом. Тут молния снова осветила его, мы ухватились за грузовую стрелу правого борта и привязали к ней плот.

Крен у палубы был тот еще. Мы кое-как, нащупывая ногами пол, начали перебираться на левый борт, к палубной надстройке, и все шарили перед собой руками, чтобы не налететь на одну из оттяжек, их же в такой темнотище никак разглядеть было нельзя. Потом наткнулись на световой люк, перебрались через него, а сделав еще шаг, оказались перед распахнутой дверью капитанской каюты и, черт меня подери! – увидели в дальнем конце палубной надстройки свет и в ту же секунду услышали чьи-то негромкие голоса.

Джим зашептал, что у него живот со страху свело и что нам лучше уйти. Я говорю, ладно, собираюсь повернуть обратно к плоту, и тут вдруг слышу, как один из этих голосов с подвыванием таким произносит:

– Ой, не надо, мужики, пожалуйста, клянусь вам, я не донесу!

А другой отвечает, да громко так:

– Врешь, Джим Тернер. Ты такие штуки и раньше выкидывал. Тебе всегда хотелось заграбастать побольше и всегда удавалось, потому что ты грозился, что иначе на всех донесешь. Ну так на этот раз у тебя перебор вышел. Ты самый гнусный, самый коварный пес, какой только есть в нашей стране.

Джим уже заковылял к плоту. А меня любопытство разобрало, я сказал себе: теперь-то Том Сойер нипочем не ушел бы, ну и я не уйду, пока не узнаю, что здесь происходит. В общем, встал я на четвереньки и в темноте пополз по коридорчику в сторону кормы – и полз, пока между мной и поперечным коридором надстройки не осталась всего одна каюта. И вижу, лежит на полу мужчина, руки у него связаны, ноги тоже, а над ним стоят двое других – один фонарь держит, тусклый такой, а второй пистолет. И этот второй целит из пистолета в лоб тому, который лежит, и говорит:

– Так и подмывает пальнуть! Да оно и следовало бы, подлая ты вонючка.

А тот, который лежит, весь трясется и просит:

– Не надо, Билл; я, ей-богу, не донесу.

И всякий раз, как он повторяет это, мужчина с фонарем усмехается и говорит:

– Это точно, не донесешь! Большей правды ты в жизни своей не говорил.

А потом он сказал:

– Ишь, как он нас упрашивает! А не справься мы с ним да не свяжи, обоих убил бы. И за что? А ни за что. Только за то, что мы хотели получить честную долю нашей добычи. Ну ладно, Джим Тернер, я так понимаю, больше тебе никому грозить не доведется. Убери пистолет, Билл.

А Билл отвечает:

– Ну уж нет, Джейк Паккард. Я за то, чтобы прикончить его – разве не убил он вот так же старика Хатфилда, разве не заслужил смерти?

– А вот я не хочу его убивать и имею на это причину.

– Благослови тебя Бог за такие слова, Джейк Паккард! Век их не забуду! – говорит лежащий и вроде как всхлипывает.

Паккард на него никакого внимания не обратил, а повесил фонарь на гвоздь и пошел туда, где засел в темноте я, и Билла за собой поманил. Я, как мог быстро, прополз, пятясь, точно рак, ярда два, да ведь при таком наклоне пола приличной скорости не разовьешь и потому я, испугавшись, что кто-то из них наступит на меня в темноте и сцапает, заполз в ближайшую каюту. Паккард шел, придерживаясь в темноте за стену коридора, а как поравнялся с моей каютой, то и говорит:

– Ага – зайдем-ка сюда.

И зашел, и Билл за ним. Я к этому времени уже успел взлететь на верхнюю койку и забиться в угол, сильно раскаиваясь в моей любознательности. А они стояли совсем рядышком, ухватившись за край этой койки, и разговаривали. Видеть я их не мог, но где они стоят, знал, потому что от обоих разило виски. Хорошо хоть, я-то виски не пью, – впрочем, сейчас это было без разницы, они меня все одно не унюхали бы, потому что я не дышал. Слишком был перепуган. Да и опять же, слушая такой разговор, не больно-то подышишь. Беседовали они негромко, серьезно. Биллу хотелось убить Тернера. Он говорит:

– Он клянется, что не донесет, но ведь донесет обязательно. Даже если мы сейчас отдадим ему обе наши доли, это ничего не изменит, мы ж с ним уже поцапались, да и досталось ему от нас прилично. Как только мы окажемся на берегу, он тут же властям настучит, уж ты мне поверь. Поэтому я за то, чтобы избавить его от всех горестей земных.

– Так ведь, и я тоже, – очень тихо произнес Паккард.

– Черт, а я уж решил, что ты против. Ну тогда порядок. Пойдем и прикончим его.

– Погоди минутку, я еще не все сказал. Послушай. Пуля вещь хорошая, но мы можем обойтись и без лишнего шума. Я вот о чем говорю: зачем нам с тобой петлю на шею примеривать, если можно обделать все по-другому, ничем не рискуя? Правильно?

– Ну еще бы. А как ты собираешься все устроить?

– Я думаю так: мы с тобой пошарим по кабинам, посмотрим, не проглядели ли чего, а после поплывем на берег и припрячем добро. И подождем. Думаю, и двух часов не пройдет, как эта посудина развалится окончательно и течение утащит ее обломки. Понимаешь? Он просто-напросто утонет и винить за это будет некого – кроме него самого. Я так понимаю, это гораздо лучше, чем убивать его. Я вообще не люблю людей без особой нужды убивать – это и неразумно, и безнравственно. Ведь так?