Чтение онлайн

Глава XXIV. Король подается в священники

На следующий день, уже под вечер, мы пристали к маленькому, поросшему ивами островку, который стоял на реке в аккурат между двумя городишками, и герцог с королем попытались придумать план, который позволил бы им и эти городки обобрать. И Джим сказал герцогу, что надеется – много времени у них это не займет, потому как уж больно ему тяжело и утомительно лежать целыми днями в шалаше, связанным по рукам и ногам. Нам же приходилось, оставляя Джима в одиночестве, связывать его веревкой, потому что всякий, кто увидел бы его одного и не связанным, решил бы, что он беглый. Ну, герцог и сказал, что оно верно, лежать целыми днями связанным трудновато и что он попробует придумать, как обойтись без этого.

Умен он, конечно, был донельзя, герцог-то, и вскоре выдумал новую штуку – одел Джима в костюм короля Лира, длинную такую занавесочного ситца рубаху и парик с бородой из белого конского волоса. А после достал из саквояжа театральные краски и вымазал ему лицо, руки, уши и шею в синий цвет, да такой неживой и тусклый, что Джим приобрел сходство с утопленником, который дней уж девять как на дне пролежал. Вот не сойти мне с этого места, если я когда-нибудь видел такую жуть. А герцог взял дощечку и написал на ней:

Очень больной араб – когда в своем уме, никого не убивает.

Дощечку он прибил к рейке, а рейку воткнул в плот футах в четырех-пяти от шалаша. Джиму его придумка понравилась. Он сказал, что это, конечно, лучше, чем пару лет лежать каждый божий день связанным да еще и трястись при всяком звуке от страха. А герцог велел ему вести себя поразвязнее, и если кто полезет на плот, пусть он выскочит из шалаша, попляшет малость да взвоет пару раз, как дикий зверь, – тогда незваные гости дадут деру и трогать его не станут. Это он, разумеется, правильно сказал, однако я так думаю, что нормальный человек дожидаться, когда Джим завоет, не стал бы. Он не то, чтобы на мертвеца походил – нет, на кого-то еще и похуже.

Наши мазурики хотели было снова показать «Совершенство», дельце-то прибыльное, но после решили, что это небезопасно, потому как сюда вполне могли доползти слухи об их спектакле. А ничего нового и подходящего измыслить им не удалось и потому герцог сказал, что он, пожалуй, полежит пару часов, пораскинет умом – глядишь, и сообразит, как облапошить здешнюю арканзасскую деревенщину, ну а король решил заглянуть в один из городков без всякого плана, просто доверясь Провидению, которое вдруг да и подкинет ему выгодное дельце, – хотя я так понимаю, он не Провидение подразумевал, а Сатану. В последнем из городков все мы прикупили себе новую одежду, так что король облачился в костюм и мне велел мой надеть. Я надел, конечно. У короля костюмчик был весь черный, шикарный и словно бы накрахмаленный. Я и не знал, что одежда может так сильно менять человека. Всего минуту назад он выглядел распоследним старым прохиндеем, а теперь, стоило ему снять новую белую касторовую шляпу, отвесить поклон и улыбнуться, как он начинал казаться до того величавым, достойным и благочестивым, точно сей минут из Ковчега вылез, или, может, он самый что ни на есть Левий и есть. Джим почистил челнок, я взялся за весло. Милях в трех выше городка стоял под мысом большой пароход – часа уж два как стоял, грузился. Король и говорит:

– При моем наряде мне, пожалуй, самое лучшее будет из Сент-Луиса приплыть, или из Цинциннати, или еще из какого большого города. Греби к пароходу, Гекльберри, мы с него в городке сойдем.

Ну, дважды просить меня прокатиться на пароходе не пришлось. Я подвел челнок поближе к берегу – в полумиле выше городка, – а оттуда пошел вдоль обрывов по тихой воде. Скоро нам попался на глаза симпатичный такой, простодушного обличия деревенский парнишка, сидевший, утирая со лба пот, на бревне – погода была страсть какая жаркая; а рядом с парнишкой стояли два больших ковровых саквояжа.

– Правь к берегу, – велел король.

Я так и сделал.

– Куда путь держите, молодой человек?

– На пароход; я на нем в Орлеан поплыву.

– Садитесь в лодку, – говорит король. – Погодите минутку, мой слуга поможет вам погрузить багаж. Выйди на берег и подсоби джентльмену, Адольфус.

Я так понял, что это он мне сказал.

Ну, помог я пареньку погрузиться и мы снова отплыли от берега. Паренек рассыпался в благодарностях, говоря, что тащить по такой жаре его саквояжи – работа не из легких. Потом он спросил у короля, куда тот направляется, и король ответил, что вообще-то он плывет в низовья, но нынче утром сошел на берег в городке, который стоит на другом берегу реки, потому что решил вернуться на несколько миль вверх и повидать старого друга, у которого там ферма. Парнишка и говорит:

– А я, как увидел вас, сказал себе: «Это мистер Уилкс, точно он, надо ж, почти вовремя поспел». А после говорю: «Нет, не он, мистер Уилкс не стал бы сейчас по реке в лодке разъезжать». Вы ведь не он, верно?

– Нет, не он, моя фамилия Блоджетт, Александер Блоджетт, хотя, наверное, мне следовало сказать преподобный Александер Блоджетт, поскольку я – один из ничтожных слуг Господних. И все же, если мистер Уилкс упустил, припозднившись, нечто важное, – а я надеюсь, что этого не случилось, – мне его искренне жаль.

– Ну, богатств-то он никаких не упустил, они все едино ему достанутся, а вот брата своего, Питера, в живых уже не застанет – ему-то оно, может, и без разницы, кто его знает, – но Питер все на свете готов был отдать, лишь бы поглядеть на него перед смертью, они ж с самого детства не виделись, а другого своего брата, Уильяма, глухонемого, он и вовсе ни разу не видал, Уильяму сейчас всего-то лет тридцать, тридцать пять. Сюда ведь только Питер и его брат Джордж перебрались. Джордж, он женатый был, умер в прошлом году и жена его тоже. Так что теперь всего и остались, что Гарвей с Уильямом, а они, я уж говорил, вовремя к нам не поспели.

– Неужто никто им весточку не послал?

– Послали, а как же, – месяц, а то и два назад, когда Питер только-только занемог, потому как он сказал, что на этот раз ему уже не оклематься. Он же сильно старый был, понимаете? – а дочери Джорджа совсем еще молоденькие, для него не компания – ну, может, кроме Мэри Джейн, рыженькой; так что ему после смерти Джорджа и его жены вроде как одиноко стало, и жить особо незачем. Вот только с Гарвеем он страх как хотел повидаться – ну и с Уильямом тоже, понятное дело, – он, знаете, завещания всякие там составлять просто терпеть не мог. И потому сочинил для Гарвея письмо, в котором говорится, где спрятаны деньги и как поделить прочую его собственность с девочками Джорджа, чтобы они нужды не знали, – сам-то Джордж им ничего, почитай, не оставил. Вот только это письмо его написать и уговорили.

– Но почему же Гарвей не приехал, как вы полагаете? Он где живет?

– Он в Англии живет, в Шеффилде, проповедует там, а в нашей стране и не бывал ни разу. Понимаете, времени у него было, чтобы добраться сюда, маловато, а может, он то письмо и вовсе не получил.

– Да, большое горе, большое, что он не смог попрощаться с братом, бедняжка. Так, говорите, вы в Орлеан направляетесь?

– Ага, а оттуда еще и подальше. Я там в следующую среду на корабль сяду и поплыву к дяде, он в Рио-Жанере живет.

– Да, путь не близкий. Но приятный, я бы и сам с удовольствием проделал его. Стало быть, старшую из девочек зовут Мэри Джейн?

– Ну да, ей девятнадцать, Сьюзен пятнадцать, а Джоанне – у нее губа заячья, так она все больше бедным помогает, – еще и четырнадцати не стукнуло.

– Бедняжки! Остаться вот так совсем одинокими в нашем холодном мире.

– Ну, могло быть и хуже. У старика Питера все-таки было много друзей, они девочек в беде не покинут. Хобсон, проповедник баптистский; священник Лот Говей, и Бен Ракер, и Эбнер Шаклфорд, и Леви Белл, законник, и доктор Робинсон, ну и жены их, а еще вдова Бартли – это только те, с кем Питер особенно дружен был и о ком домой иногда писал, так что Гарвей, когда приедет, будет знать, где ему искать друзей.