Чтение онлайн

И довод сей удерживает нас[ИСБ17] :

Дункана будит стук! Пусть разбудил бы[ИСБ18] !

Ведь кто бы снес бичи и глум времен,

Презренье гордых, притесненье сильных,

Закона леность и большой покой[ИСБ19] ,

Который нам страданья причиняют

Средь мертвой беспардонности ночной[ИСБ20] ,

Когда кладбище открывает зев[ИСБ21] ,

Все в черноте печального наряда[ИСБ22] ?

Но это – неоткрытая страна, из чьих пределов

Доныне путник ни один не возвращался[ИСБ23] .

Она заразой дышит в этот мир[ИСБ24] ,

Могучая решимость остывает[ИСБ25] ,

Вот как у бедной кошки в поговорке.[ИСБ26]

Когда мы начинаем хлопотать[ИСБ27] ,

Нависшие над нашей крышей тучи[ИСБ28] ,

Сворачивая в сторону свой ход,

Теряют имя действия[ИСБ29] . И это ль

Не цель желанная[ИСБ30] ? О да. Но тише, Офелия[ИСБ31] !

Сомкни свой тяжкий мраморный оскал[ИСБ32]

И топай в монастырь – да поскорее!

Ну что же, старику речь понравилась и очень скоро она у него от зубов отскакивала. Он словно для нее и родился; когда король начинал декламировать и раззадоривался всерьез, на него налюбоваться было нельзя, – так лихо он рвал и метал, так рычал и ревел.

Герцог при первой же подвернувшейся возможности напечатал афиши, и в следующие два-три дня мы просто плыли, а на плоту дым стоял коромыслом – сплошные поединки на мечах да репетиции, как называл их герцог. Как-то поутру, когда мы совсем уж углубились в штат Арканзас, впереди завиделся стоявший на большой излуке городок, ну, мы и причалили, не дойдя до него три четверти мили, в устье ручья, походившего на туннель, пробитый среди кипарисов, и все, кроме Джима, погрузились в челнок и пошли вниз – посмотреть, не подвернется ли случай показать наш спектакль.

Выяснилось, что нам здорово повезло, – после полудня в городке должен был дать представление цирк, и окрестные жители уже начали съезжаться сюда в разномастных обшмыганных фургонах, а то и просто верхом. К ночи цирк уезжал, так что у нашего спектакля имелись хорошие шансы на успех. Герцог снял здание суда, и мы прошлись по городку, расклеивая афиши. Выглядели они так:

Возрождение Шекспира!!!

Дивное притягательное зрелище!

Только одно представление!

Всемирно известные трагики Дэвид Гаррик Младший [1],

из театра Друри-Лейн, Лондон,

и

Эдмунд Кин старший [2]

из королевского театра «Хеймаркет»,

Уайтчепел, Пуддинг-лейн, Пиккадилли,[3] Лондон,

и Королевских континентальных театров

в их возвышенном Шекспировском Спектакле под названием

Сцена у Балкона

из

«Ромео и Джульетты»!!!

Ромео ……………………………………..мистер Гарик.

Джульетта…..…………………………….…мистер Кин.

В представлении принимает участие вся труппа!

Новые костюмы, новые декорации, новое распределение ролей!

А также:

Захватывающий, мастерски исполненный и леденящий кровь

Поединок на мечах

из «Ричарда III»!!!

Ричард III ……………………………………..мистер Гарик.

Ричмонд……..…..…………………………….…мистер Кин.

А также:

(по просьбе зрителей)

Бессмертный монолог Гамлета!!

в исполнении блистательного Кина!

300 раз подряд зачитанный им в Париже!

По причине срочного отъезда на европейскую гастроль

спектакль дается всего один раз!

Входной билет – 25 центов; дети и прислуга – 10 центов.

А после мы просто послонялись по городку. Почти все его дома и лавки его были старыми, замызганными, рассохшимися и испокон века не крашенными; они стояли на сваях высотой фута в три, в четыре, – это чтобы река, когда она разливается, не затопляла их. При домах имелись огородики, однако всем, что они производили на свет, были, похоже, дурман с подсолнухом, кучи золы, скукожившиеся от старости сапоги с башмаками, осколки бутылок, тряпье да всякие пришедшие в негодность жестянки. Заборы были сколочены из разнокалиберных досок, прибитых в разное время; каждый клонился куда мог, а калитки, если такие вообще имелись, висели на одной петле – кожаной. Некоторые из заборов когда-то белили, но очень давно – герцог сказал, что, скорее всего, при Колумбе. Почти во всех огородиках рылись свиньи, а владельцы домов старались их оттуда вытурить.

Все лавки городка стояли вдоль одной улицы. Перед дверьми их были сооружены полотняные навесы, к подпоркам которых приезжие сельские жители привязывали лошадей. Под навесами валялись ящики из-под гвоздей, и на этих ящиках просиживали день-деньской тутошние лоботрясы, кромсая их ножичками «Барлоу», жуя табак, глазея по сторонам, зевая и потягиваясь – народ препустейший. Почти все были в соломенных шляпах шириною в зонт, но обходились без сюртуков и жилеток; называли они друг друга: Билл, Бак, Хэнк, Джо, Энди, а говорили этак лениво, врастяжечку, то и дело вставляя в свои речи скверные слова. Почти у каждого навесного столба торчал, прислонясь к нему, самое малое один лоботряс – руки он непременно держал в карманах штанов, вытаскивая их лишь для того, чтобы почесаться или ссудить другому лоботрясу жвачку табаку. Затесавшись среди них, ты только и слышал, что:

– Дай табачку пожевать, Хэнк.

– Не могу, у меня только на раз и осталось. Попроси у Билла.

Ну а Билл мог дать попрошайке табачку, а мог соврать, сказав, что ничего у него нету. Кое-кто из лоботрясов сроду ни цента в руках не держал, ни собственного табака не имел. И жевал только то, что удавалось выклянчить у таких же, как сам он, обормотов: «Ссудил бы ты мне одну жвачку, Джек, я вот сей минут отдал Бену Томпсону мою последнюю» – и это было, как правило, чистой воды враньем, способным одурачить лишь случайно забредшего сюда чужака, а Джек чужаком не был и потому отвечал:

– Так прям и отдал, это ты-то? Еще, небось, сестра кошкиной бабушки прибежала и тоже ему дала. Ты лучше верни мне, Лейф Бакнер, все жвачки, какие у меня одалживал, тогда я тебе тонну табака ссужу, а то и две, и даже расписки с тебя никакой не возьму.

– Так я ж вернул один раз.

– Ага, вернул, – жвачек этак шесть. Занимал-то, небось, табачок покупной, а вернул черт знает что, тютюн.

Покупной – это такая плоская черная плитка, однако здешняя шатия жевала все больше свернутые в жгуты табачные листья. А если у кого из них заводилась плитка, то заимствуя порцию, они обычно не отрезали ее ножом, как это обычно делается, а впивались в плитку зубами и тянули руками изо рта, пока она надвое не переломится, и тогда хозяин плитки принимал скорбный вид и, получая ее назад, саркастически произносил:

– Ну кончено, «дай мне жвачку – а себе оставь подначку».

Все улицы и проулки городка были затоплены грязью; ничего, кроме черной, как деготь, грязи на них не наблюдалось – кое-где она была в фут глубиной, а во всех прочих местах в два-три дюйма. И почти повсюду в ней валялись, лениво похрюкивая, свиньи. Смотришь, бредет по улице чумазая свинья-мамаша с выводком поросят, бредет-бредет, да как плюхнется в аккурат там, где люди ходят, так что ее огибать приходится, да еще растянется во всю длину, глаза закроет и ушами прядает, а поросята ее сосут, и рыло у нее при этом такое довольное, точно ей сию минуту жалование выплатили. И скоро ты слышишь, как кто-то из лоботрясов орет: «Эй, Тигра! Ату ее, ату!», а затем свинья удирает, визжа как резаная, и на каждом ее ухе по собаке висит, если не по две, да еще три-четыре десятка уже на подходе, а лоботрясы все как один вскакивают на ноги и смотрят ей вслед, пока она из глаз не скроется, и хохочут, страх как довольные, что шума наделали. А потом снова усаживаются и сидят, пока собаки не передерутся. Ничто на свете не оживляет их и не приводит в такой восторг, как собачья драка – кроме, конечно, возможности облить бродячего пса скипидаром и поджечь или привязать к его хвосту жестяную банку и любоваться на то, как он носится по улицам, пока не издохнет.