Чтение онлайн

Такое приглашеніе пріятно всякому школьнику. Ухать изъ Смитфильда и показать свое лучшее платье въ Бондской улиц всегда было весело. Чванно расхаживать въ парк въ воскресенье и кивать головою товарищамъ, которые тоже тамъ расхаживали, было лучше, чмъ оставаться въ школ «учиться по-гречески», какъ была поговорка, сть за обдомъ вчный ростбифъ и слушать дв проповди въ церкви. Въ Лондон можетъ быть были боле весёлыя улицы чмъ Старая Паррская, но пріятне были находиться тамъ, нежели смотрть на Госуэлльскую улицу черезъ стны Грей-Фрайярса; итакъ настоящій біографъ и покорнйшій слуга читателя находилъ домъ доктора Фирмина пріятнымъ убжищемъ. Мама часто прихварывала; а когда была здорова, вызжала въ свт съ своимъ мужемъ; но для насъ, мальчиковъ, всегда былъ хорошій обдъ съ лобимыми блюдами Филя; а посл обда мы отправлялись въ театръ, вовсе не считая унизительнымъ сидть въ партер съ мистеромъ Брэйсомъ, довреннымъ слугою доктора. По воскресеньямъ мы отправлялись въ церковь, а вечеромъ въ школу. Докторъ почти всегда давалъ намъ денегъ. Если онъ не обдалъ дома (а признаюсь, его отсутствіе не слишкомъ портило наше удовольствіе), Брэйсъ клалъ конвертики съ деньгами на сюртуки молодыхъ джентльмэновъ, а мы перекладывали это въ карманы. Кажется, школьники пренебрегаютъ такими подарками въ настоящія безкорыстныя времена.

Всё въ дом доктора Фирмина было такъ прекрасно, какъ только могло быть, однако намъ-то тамъ не было весело. На полиняломъ турецкомъ, ковр шаговъ не было слышно; комнаты били большія и вс, кром столовой, въ какомъ-то тускломъ полусвт. Портретъ мистриссъ Фирминъ глядлъ на насъ со стны и слдовалъ за нами дикими глазами фіалковаго цвта. У Филиппа были такіе же странные свтлые фіалковые глаза и такіе же каштановые волосы; въ портрет они падали длинными безпорядочными прядями на плечи лэди, облокотившейся голыми руками на арфу. Надъ буфетомъ вислъ портретъ доктора, въ чорномъ бархатномъ сюртук съ мховымъ воротникомъ; рука его лежала на череп, какъ Гамлета. Черепы быковъ съ рогами, перевитыми гирляндами [5] , составляли весёлое украшеніе карниза; на боковомъ столик красовалась пара вазъ, подаренныхъ признательными паціентами; эти вазы казались скоре годными для похороннаго пепла, чмъ для цвтовъ или вина. Брэйсь, буфетчикъ, важный видомъ и костюмомъ, походилъ на похороннаго подрядчика. Лакей тихо двигался туда и сюда, принося намъ обдъ. Мы всегда говорили вполголоса за обдомъ.

— Эта комната не веселе утромъ, когда здсь сидятъ больные, увряю тебя, говаривалъ Филь.

Дйствительно, мы могли легко вообразить, какъ она казалась печальна. Гостиная была обита обоими цвта ревеня (изъ привязанности отца къ своему ремеслу, говорилъ мастеръ Филь); тамъ стояли рояль, арфа въ углу, въ кожаномъ футляр, къ которой томная хозяйка не прикасалась никогда; и лица всхъ казались блдными и испуганными въ большихъ зеркалахъ, которыя отражали васъ безпрестанно, такъ что вы исчезали далеко-далеко.

Старая Паррская улица была нсколько поколній мстомъ жительства докторовъ и хирурговъ. Мн кажется, дворяне, для которыхъ эта улица назначалась въ царствованіе перваго Георга, бжали оттуда, находя сосдство слишкомъ печальнымъ; а джентльмэны, въ чорныхъ сюртукахъ, овладли позолочеными мрачными комнатами, которыхъ бросило модное общество. Эти измненія моды были всегда для меня предметомъ глубокаго соображенія. Почему никто не прочтётъ нравоученій про Лондонъ, какъ про Римъ, Баальбекъ или Трою? Я люблю гулять между евреями въ Уардоурской улиц и воображать это мсто такимъ, какимъ оно было прежде, наполненнымъ портшезами и позолочеными колесницаии, съ факелами, сверкавшими въ рукахъ бгущихъ слугъ. Я нахожу угрюмое удовольствіе при мысли, что Гольдингскій сквэръ былъ когда-то пріютомъ аристократіи, а Монмоутскую улицу любилъ модный свтъ. Что можетъ помшать намъ, лондонскимъ жителямъ, задумываться надъ упадкомъ и паденіемъ мірскихъ величій и читать нашу скудную мораль? Покойный мистеръ Гиббонъ размышлялъ о своей исторіи, облокотясь о коллону Капитолія, почему и мн не задуматься о моей исторіи, прислонясь къ аркад Пантеона, не римскаго Пантеона близь піаццы Навона, гд поклонялись безсмертнымъ богамъ — безсмертнымъ богамъ, которые теперь умерли, но Пантеона въ Оксфордской улиц, милостивыя государыни, гд вы покупаете ноты, помаду, стекло и дтское бльё, и который также иметь свою исторію. Разв не отличались тамъ Сельвинъ Вальполь, Марчъ и Карлейль? Разв принцъ Флоризель на отличался въ этой зал въ своимъ домино, не танцовалъ тамъ въ напудреномъ великолпіи? а когда придверники не пустили туда хорошенькую Софи Беддли, разв молодые люди, ея обожатели, не вынули своихъ рапиръ и не покляялсь убить придверника, и, скрестивъ сверкающее оружіе надъ головой очаровательницы, не сдлали для нея торжественную арку, подъ которой она прошла улыбавшаяся, раздушоная и нарумяненая? Жизнь улицъ похожа на этихъ людей; и почему бы уличному проповднику не взять текстомъ своей проповди камни въ канавк? Ты была когда-то пріютомъ моды, о Монмоутская улица! Не сдлать ли мн изъ этой сладкой мысли текстъ для нравоучительной рчи и вызвать изъ этой развалины полезныя заключенія? О mes fr`eres! Въ нашихъ улицахъ, когда сердца у насъ были молоды, находились великолпные проходы, блестящее общество, яркая иллюміинація; мы угощали благородную юную компанію рыцарскихъ надеждъ и высокаго честолюбія, стыдливыхъ мыслей въ блоснжной одежд, безукоризненной и двственной. Взгляните, въ амбразур окна, гд вы сидли и смотрли на звзды, пріютившись возл вашей первой возлюбленной, виситъ старое платье въ лавк мистера Моза; оно продаётся очень дешево; изношенные старые сапоги, запачканные Богъ знаетъ въ какой грязи, тоже очень дёшево. Посмотрите: на улиц, можеть быть когда-то усыпанной цвтами, нищіе дерутся за гнилыя яблоки, или валяется пьяная торговка. О Боже! о мои возлюбленные слушатели! я говорю вамъ эту обветшалую проповдь уже много лтъ. О мои весёлые собесдники! я выпилъ много чарокъ съ вами и всегда находилъ vanitas vanitatum на дн бокала!

Я люблю читать нравоученія, когда прохожу мимо этого мста. Садъ теперь заглохъ, аллеи заросли мохомъ, статуи стоятъ съ разбитыми носами, розы завяли, а соловьи перестали любиться. Старая Паррская улица — улица погребальная; экипажи, прозжающіе здсь, должны бы украшаться перьями, а лакеи, отворяющіе двери этихъ домовъ, должны бы носить плёрезы — такъ это мсто поражаетъ васъ теперь, когда вы проходите но обширной пустой мостовой. Вы жолчны, мой добрый другъ, ступайте-ка да заплатите гинею любому изъ докторовъ, которые живутъ въ этихъ домахъ; здсь есть еще доктора. Онъ пропишетъ вамъ лекарство. Господи помилуй! въ моё время для насъ, воспитанниковъ пятаго класса, это мсто было весьма сносно. Жолтый лондонскій туманъ не нагонялъ сырость на наши души и не мшалъ намъ ходить въ театры смотрть на рыцарскаго Чарльза Кембля, на тебя, моя Мирабель, мой Меркуціо, мой Фалконбриджъ: на его восхитительную дочь (о мое сумасшедшее сердце!), на классическаго Юнга, на знаменитаго Тима Кофина, на неземнаго Вандердекена. — «Возвратись, о моя возлюбленная! и мы никогда, никогда не разстанемся» (гд ты, сладкозвучная пвица моей юности?) О! если бы услышать опять эту псню о «Пилигрим любви!» Разъ, но — шш! — это секретъ — у насъ была ложа, пріятели доктора часто присылали ему билетъ, опера показалась намъ немножко скучной и мы отправились въ концертъ въ одинъ переулокъ, близь Ковентгардена, и слышали самыя восхитительныя круговыя псни, сидя за ужиномъ изъ сосисокъ и рубленаго картофеля, такія круговыя псни, какихъ свтъ никогда не слыхалъ посл. Мы не длали ничего дурного, но мн кажется эти было очень дурно само-по-себ. Брэйсу буфетчику не слдовало брать насъ туда; мы стращали его и заставляли везти насъ куда мы хотли. Въ комнат ключницы мы пили ромъ съ апельсиннымъ сокомъ и съ сахаромъ; мы ходили туда наслаждаться обществомъ буфетчика сосднихъ доновъ. Можетъ быть нехорошо, что насъ оставляли въ обществ слугъ. Докторъ Фирминъ узжалъ на большіе вечера, а мистриссъ Фирминъ ложилась спать. «Понравилось намъ вчерашнее представленіе?» спрашивалъ насъ хозяинъ за завтракомъ. «О, да, намъ понравилось представленіе!» Но моя бдная мистриссъ Фирминъ воображала, что намъ понравилась Семирамда или Donna del Lago, между тмъ какъ мы сидли въ партер въ Адельфи (на собственныя деньги), смотрли шутника Джона Рива и хохотали — хохотали до слёзъ — и оставались до тхъ поръ, пока занавсь не опускалась. А потомъ мы возвращались домой и, какъ прежде было сказано, проводили восхитительный часъ за ужиномъ и слушали анекдоты друзей мистера Брэйса, другихъ буфетчиковъ. Ахъ! вотъ право было времечко! Никогда не бывало никакихъ напитковъ такихъ вкусныхъ, какъ ромъ съ апельсиннымъ сокомъ и сахаромъ, никогда! Какъ мы притихали, когда докторъ Фирминъ, возвращаясь изъ гостей, звонилъ у парадной двери! Безъ башмаковъ пробирались мы въ наши спальни. А къ утреннему чаю приходили мы съ самыми невинными лицами и за завтракомъ слушали болтовню объ опер мистриссъ Фирминъ, а за нами стоялъ Брэйсъ и лакей съ совершенно серьёзнымъ видомъ. Гнусные лицемры!

Потомъ, сэръ, была дорожка изъ окна кабинета, или черезъ кухню, по крыш, къ одному мрачному зданію, въ которомъ я провёлъ восхитительные часы, въ самомъ гнусномъ и преступномъ наслажденіи самихъ чудныхъ маленькихъ гаванскихъ сигаръ по одному шиллингу за десять штукъ. Въ этомъ зданіи бывали когда-то конюшни и сараи, безъ сомннія, занимаемые большими фламандскими лошадьми и позолоченными каретами временъ Вальполя; но одинъ знаменитый врачъ, поселившись въ дом, сдлалъ аудиторію изъ этого зданія.

— И эта дверь, сказалъ Филь, указывая на дверь, которая вела въ задній переулокъ:- была очень удобна для того, чтобы вносить и выносить тла.

Пріятное воспоминаніе! Но теперь въ комнат было очень мало подобнаго убранства, кром ветхаго скелета въ углу, нсколько гипсовыхъ моделей череповъ, склянокъ на старомъ бюро и заржавленной сбруи на стн. Эта комната сдлалась курительною комнатою мистера Филя; когда онъ выросъ, ему казалось унизительнымъ для своего достоинства сидть въ кухн: честный буфетчикъ и ключница сами указали своему молодому барину, что тамъ лучше сидть нежели съ лакеями. Итакъ тайно и съ наслажденіемъ выкурили мы много отвратительныхъ сигаръ, въ этой печальной комнат, огромныя стны и тёмный потолокъ которой вовсе не были печальны для насъ, находившихъ запрещонныя удовольствія самыми сладостными, по нелпому обыкновенію мальчиковъ. Докторъ Фирминъ былъ врагъ куренія и даже привыкъ говорить объ этой привычк съ краснорчивымъ негодованіемъ.

— Эта привычка низкая, привычка извощиковъ, постителей кабаковъ, ирландскихъ торговокъ, говаривалъ докторъ, когда Филь и его другъ переглядывались съ тайной радостью.

Отецъ Филя былъ всегда надушонъ и опрятенъ, образецъ красиваго благоприличія. Можетъ быть онъ яснй понималъ хорошія манеры чмъ нравственность; можетъ быть его разговоръ былъ наполненъ пошлостями (говорилъ онъ по большей части о модныхъ людяхъ) и не поучителенъ; обращеніе его съ молодымъ лордомъ Эгамомъ довольно приторно и раболпно. Можетъ быть, я говорю, въ голову молодаго мистера Пенденниса приходила мысль, что его гостепріимный хозяинъ и другъ, докторъ Фирминъ, былъ, попросту сказать, старый враль; но скромные молодые люди нескоро приходятъ къ такимъ непріятнымъ заключеніямъ относительно старшихъ. Манеры доктора Фирмина были такъ хороши, лобъ его быль такъ высокъ, жабо такъ чисто, руки такъ блы и тонки, что довольно долгое время мы простодушно восхищались имъ, и не безъ огорченія начали смотрть на него въ такомъ вид, какимъ онъ дйствительно былъ — лтъ, не такимъ, каковъ онъ дйствительно былъ — ни одинъ человкъ, получившій доброе воспитаніе съ раннихъ лтъ, не можетъ судить совершенно безпристрастно о человк, который былъ добръ къ нему въ дтств.

Я неожиданно оставилъ школу, разставшись съ моимъ маленькимъ Филемъ, славнымъ, красивымъ мальчикомъ, нравившимся и старымъ и молодымъ своей миловидностью, весёлостію, своимъ мужествомъ и своей джентльмэновской осанной. Изрдка отъ него приходило письмо, исполненное той безыскусственной привязанности и нжности, которая наполняетъ сердца мальчиковъ и такъ трогательна въ ихъ письмахъ. На эти письма давалась отвты съ приличнымъ достоинствомъ и снисхожденіемъ со стороны старшаго мальчика. Нашъ скромный деревенскій домикъ поддерживалъ дружескія сношенія съ большимъ лондонскимъ отелемъ доктора Фирмина, откуда, въ своихъ визитахъ къ намъ, дядя мой, маіоръ Пенденнисъ всегда привозиль новости. Между дамами велась корреспонденція. Мы снабжали мистриссъ Фирминъ маленькими деревенскими подарками — знаками доброжелательства и признательности моей матери къ друзьямъ, которые ласкали ея сына. Я отправился своею дорогою въ университетъ, иногда видаясь съ Филемъ въ школ. Потомъ я нанялъ квартиру въ Темпл, которую онъ посщалъ съ большимъ восторгомъ; онъ любилъ нашъ простой обдъ отъ Дика [6] , и постель на диван, боле чмъ великолпныя угощенія въ Старой Паррской улиц, и свою огромную мрачную комнату въ дом отца. Онъ въ это время переросъ своего старшаго пріятеля, хотя до-сихъ-поръ всё продолжаетъ смотрть на меня съ уваженіемъ. Черезъ нсколько недль посл того, какъ моя бдная мать произнесла приговоръ надъ мистриссъ Фирминъ, она имла причину пожалть о немъ и отмнить его. Мать Филя, которая боялась, а можетъ статься ей было запрещено ухаживать за сыномъ въ его болзни въ школ, сама занемогла. Филь воротился въ Грей-Фрайярсъ въ глубокомъ траур; кучеръ и слуги тоже были въ траур, а нкій тамошній тирамъ, начавшій-было смяться и подшучивать, что у Фирмина глаза были полны слёзъ, при какомъ-то грубомъ замчаніи, получалъ строгій выговоръ отъ Сэмпсона, старшаго воспитанника, самаго сильнаго мальчика въ класс, и съ вопросомъ: «разв ты не видишь, грубіянъ, что бдняжка въ траур?» получилъ порядочнаго пинка.

Когда Филиппъ Фирминъ и я встртились опять, у насъ обоихъ на шляпахъ былъ крепъ. Я не думаю, чтобы кто-нибудь изъ насъ могъ очень хорошо разсмотрть лицо другого. Я здилъ къ нему въ Паррскую улицу, въ пустой, печальный домъ, гд портретъ бдной матери всё еще вислъ въ пустой гостиной. — Она всегда любила васъ, Пенденнисъ, сказалъ Флль. — Богъ да благословитъ васъ за то, что вы были добры къ ней. Вы знаете, что значитъ терять — терять тхъ, кто любитъ насъ боле всего на свт. Я не зналъ какъ — какъ я любилъ её до-тхъ-норъ пока не лишился её.

Рыданія прерывали его слова, когда онъ говорилъ. Портретъ ея былъ вынесенъ въ маленькій кабинетъ Филя, въ ту комнату, гд онъ выказалъ презрніе въ своему отцу. Что было между ними? Молодой человкъ очень измнился. Откровенный видъ прежнихъ дней исчезъ и лицо Филиппа было дико и смло. Докторъ не позволилъ мн поговорить съ его сыномъ, когда нашолъ насъ вмст, но съ умоляющимъ взглядомъ проводилъ меня до двери и заперъ её за мною. Я чувствовалъ, что она закрылась за двумя несчастными людьми.