Чтение онлайн

Заглянуть мн въ секреты Фирмина и найти ключъ къ этой тайн? Какой скелетъ былъ у него въ шкапу? Вы можетъ быть вспомните стихи о череп одного англійскаго поэта: замтили вы, какъ поэтъ уврялъ, что этотъ черепъ непремнно принадлежалъ женщин? Такіе черепы заперты въ сердцахъ и воспоминаніи многихъ мущинъ. Вы знаете, у Синей Бороды былъ цлый музей изъ нихъ, какъ безразсудная послдняя жена его узнала на свое горе. А съ другой стороны дамы, ни полагаемъ, выберутъ себ такіе черепы, которые носили бороды, когда были во плоти. Если вамъ дадутъ хорошенькій запертый шкапъ, въ которомъ хранятся скелеты, шкапъ, принадлежащій мущин извстныхъ лтъ, чтобы узнали полъ того, кому принадлежали эти кости, вамъ не нужны ни отмычка, ни кузнецъ. Вамъ не нужно выламывать замокъ: мы знаемъ что внутри — мы лукавые плуты и свтскіе люди. Убійствъ, я полагаю, бываетъ на свт немного — не враги наши, не жертвы нашей ненависти и гнва уничтожены, лишены жизни и заперты въ этомъ шкапу, подальше отъ нашихъ глазъ: не запрятали ли мы въ шкапы и склянки тла вашихъ умершихъ возлюбленныхъ, милостивый государь и милостивая государыня? Итакъ, хотя я не имлъ ключа, однако я могъ видть сквозь стны шкапа скелетъ внутри.

Хотя старшій Фирминъ проводилъ меня до дверей и пересталъ слдовать за мной глазами, но когда я завернулъ за уголъ улицы, я былъ увренъ, что Филь скоро откроетъ мн свою душу или дастъ какой-нибудь ключъ къ этой тайн. Я услышу отъ него, почему его румяныя щоки впали, зачмъ его свжій голосъ, который я помню такимъ откровеннымъ и весёлымъ, былъ теперь суровъ и саркастиченъ, и тоны его иногда непріятно звучали въ ушахъ слушателя, а смхъ его было больно слышать. Я тревожился о самомъ Филипп. Молодой человкъ получилъ въ наслдство отъ матери значительное состояніе — восемьсотъ или девятьсотъ фунтовъ годового дохода, какъ мы слышали всегда. Онъ жилъ роскошно, чтобы не сказать расточительно. Я думалъ, что юношескія угрызенія Филиппа были его скелетомъ и огорчался при мысли, что онъ попалъ въ бду. Мальчикъ былъ расточителенъ и упрямъ, а отецъ взыскателенъ и раздражонъ.

Я встртилъ моего стараго пріятеля, доктора Гуденофа, въ клуб въ одинъ вечеръ; и такъ какъ мы обдали вмст, я разговорился съ нимъ о его бывшемъ паціент и напомнилъ ему тотъ день, много лтъ назадъ, когда мальчикъ лежалъ больной въ школ и когда моя бдная мать и филиппова били еще живы.

Гуденофъ принялъ очень серьёзный видъ.

— Да, сказалъ онъ, — мальчикъ былъ очень боленъ; онъ былъ при смерти въ то время — въ то время — когда его мать жила на остров Уайт, а отецъ ухаживалъ за герцогомъ. Мы думали одно время, что ему уже пришелъ конецъ, но…

— Но искусный докторъ сталъ между нимъ и pallida mor.

— Искусный докторъ? нтъ! хорошая сидлка! Съ мальчикомъ былъ бредъ и ему вздумалось-было выпрыгнуть изъ окна; онъ сдлалъ бы это, если бы не моя сидлка. Вы ее знаете.

— Какъ? Сестрица?

— Да, Сестрица.

— Такъ это она ухаживала за Филемъ въ болзни и спасла его жизнь? Пью за ея здоровье. Добрая душа!

— Добрая! сказалъ докторъ грубымъ голосомъ и нахмуривъ брови. (Онъ, бывало, чмъ боле растрогается, тмъ свирпе становится.) Добрая! Хотите еще кусочекъ утки? — Возьмите. Вы ужь довольно ее покушали, а она очень не здорова. Добрая, сэръ? Если бы не женщины, огнь небесный давно сжогъ бы этотъ міръ. Ваша милая мать была одна изъ добрыхъ женщинъ. Я лечилъ васъ, когда вы были больны, въ этой ужасной вашей квартир въ Темпл, въ то самое время, когда молодой Фирминъ былъ боленъ въ Грей-Фрайярсъ. Это по моей милости на свт живутъ два лишніе шалуна.

— Отчего мистеръ Фирминъ не похалъ къ сыну?

— Гм! нервы слишкомъ деликатны. Впрочемъ, онъ прізжалъ. Легокъ на помин!

Въ эту минуту тотъ, о комъ мы говорили, то-есть отецъ Филя, бывшій членомъ нашего клуба, вошолъ въ столовую высокій, величественный и блдный, съ своей стереотипной улыбкой и съ граціознымъ жестомъ своей красивой руки. Улыбка Фирмина какъ-то странно подёргивала его красивыя черты. Когда вы подходили къ нему, онъ вытягивалъ губы, сморщивая челюсти (чтобы образовались ямочки), вроятно, съ каждой стороны. Между тмъ глаза его выкатывались съ какимъ-то меланхолическимъ выраженіемъ и совершенно отдльно отъ той продлки, которая происходила съ его ртомъ. Губы говорили: «я джентльмэнъ съ прекрасными манерами и съ очаровательной ловкостью, и предположеніе, что я радъ васъ видть. Какъ какъ вы поживаете?» Уныло глядли чорные глаза. Я знаю одно или два, но только одно или два мужскія лица, которыя, несмотря на свою озабоченность, могутъ все-таки улыбаться такъ, чтобы улыбка разливалась по всему лицу.

Гуденофъ угрюмо кивнулъ головою на улыбку другого доктора, который кротко взглянулъ на нашъ столъ, поддерживая подбородокъ своей красивою рукою.

— Какъ поживаете? заворчалъ Гуденофъ. — А юноша здоровъ?

— Юноша сидитъ и куритъ сигары съ самаго утра съ своими пріятелями, сказалъ Фирминъ съ грустною улыбкой, направленной въ этотъ разъ на меня. — Мальчики всегда будутъ мальчиками.

И онъ задумчиво отошолъ отъ насъ, дружески кивнувъ мн головою; взглянулъ на карту обда. Съ меланхолической граціей, указалъ рукою въ блестящихъ перстняхъ, на выбранныя имъ блюда и пошолъ улыбаться другому знакомому къ отдаленному столу,

— Я думалъ, что онъ сядетъ за этотъ столъ, сказалъ циническій confr`ere [7] Фирмина.

— На сквозномъ втру? Разв вы не видите какъ пылаютъ свчи? Это самое дурное мсто во всей комнат.

— Да; но разв вы не видите кто сидитъ за сосднимъ столомъ?

За сосднимъ столомъ сидлъ очень богатый лордъ. Онъ ворчалъ на дурные бараньи котлеты и хересъ, которыхъ онъ веллъ подать себ на обдъ; но такъ какъ его сіятельство не будетъ имть никакого дла съ нашей послдующей исторіей, разумется, мы не будемъ такъ нескромны, чтобы назвать его по имени. Мы могли видть какъ Фирминъ улыбался своему сосду съ самой кроткой меланхоліей, какъ слуги принесли блюда, которыя спросилъ докторъ для своего обда. Онъ не любилъ бараньихъ котлетъ и грубаго хереса — я это зналъ, я, участвовавшій во многихъ пирахъ за его столомъ. Я могъ видть какъ брильянты сверкали на его красивой рук — когда онъ деликатно наливалъ пнящееся вино изъ вазы со льдомъ, стоявшей возл него — щедрой рук, дарившей мн много совереновъ, когда я былъ мальчикомъ.

— Я не могу не любить его, сказалъ я моему собесднику, презрительный взглядъ котораго время отъ времени устремлялся на его собрата.

— Этотъ портвейнъ очень сладокъ. Теперь почти всякій портвейнъ сладокъ, замтилъ докторъ.

— Онъ былъ очень добръ ко мн, когда я былъ въ школ, и Филиппъ былъ такой славный мальчикъ.

— Красивый мальчикъ. Сохранилъ онъ свою красоту? Отецъ былъ красивый мущина — очень. Убійца дамъ — то-есть не въ практик, прибавилъ угрюмый докторъ. — А мальчикъ что длаетъ?

— Онъ въ университет. У него есть состояніе его матери; онъ сумасброденъ, кутитъ, и я боюсь, что онъ немножко портится.

— Не-уже-ли? Впрочемъ, не удивляюсь, заворчалъ Гуденофъ.

Мы говорили очень откровенно и пріятно до появленія другого доктора, но съ приходомъ фирмана Гуденофъ пересталъ разговаривать. Онъ вышелъ изъ столовой въ гостиную и слъ читать романъ до-тхъ-поръ, пока не настала пора хать къ больнымъ или домой.

Для меня было ясно, что доктора не любили другъ друга, что между Филиппомъ и его отцомъ были несогласія, но причину этихъ несогласій мн оставалось еще узнать. Эта исторія доходила до меня отрывками здсь — изъ признаній, тамъ — изъ разсказовъ и изъ моихъ собственныхъ выводовъ. Я, разумется, не могъ присутствовать при многихъ сценахъ, которыя мн придётся разсказывать, какъ-будто я былъ ихъ свидтелемъ; и поза, разговоръ, мысли Филиппа и его друзей, такъ какъ они здсь разсказываются, безъ сомннія, фантазія разскащика во многихъ случаяхъ; но исторія эта также подлинна, какъ многія другія исторіи, и читателю слдуетъ только придать ей такую степень вры, какую она заслуживаетъ по его мннію, по своему правдоподобію.

Намъ надо не только обратиться въ той болзни, которая сдлалась съ Филиппомъ Фирминомъ въ Грей-Фрайярс, но вернуться еще дале въ періоду, который я не могу въ точности опредлить.

Воспитанники старой Гэндишской приготовительной академіи живописи можетъ быть помнятъ смшного, маленькаго человчка, съ большимъ, страннымъ талантомъ, относительно котораго мннія друзей его были разногласны. Геній, или гаеръ былъ Эндрю, это было всегда спорнымъ пунктомъ между постителями бильярдной въ Греческой улиц и благородныхъ учениковъ академіи художествъ. Онъ могъ быть сумасшедшимъ и нелпымъ; онъ могъ тоже имть талантъ: такіе характеры встрчаются и въ искусств и въ литератур. Отъ коверкалъ англійскій языкъ; онъ былъ изумительно несвдущъ; онъ наряжалъ свою маленькую фигурку въ самый фантастическій костюмъ, въ самыя странные и дешовые наряды; онъ носилъ бороду — Господи помилуй! двадцать лтъ тому назадъ бороды въ Великобританіи были весьма обыкновенны. Онъ былъ самое жеманное существо; и если вы глядли на него, онъ принималъ позы до того смшныя и грязныя, что если у васъ въ передней ждалъ кредиторъ, или вашу картину не приняли въ академію — словомъ, если вы страдали отъ какимъ-нибудь подобнымъ бдствіемъ — вы все-таки не могли удержаться отъ смха. Онъ быль предметомъ насмшекъ для всхъ своихъ знакомыхъ, но у него было самое любящее, кроткое, врное, благородное сердце, когда-либо бившееся въ маленькой груди. Онъ теперь покоится вчнымъ сномъ; его палитра и мольбертъ брошены въ печку; его геній, имвшій нсколько вспышекъ, никогда не сіялъ ярко, и угасъ. Въ одномъ старомъ альбом, которому уже боле чмъ двадцать лтъ, я иногда гляжу на странные, дикіе эскизы бднаго Эндрю. Онъ, можетъ быть, сдлалъ бы что-нибудь если бы оставался бднымъ; но одна богатая вдова, которую онъ встртилъ въ Рим, влюбилась въ страннаго странствующаго живописца, пустилась за нимъ въ погоню въ Англію и заставила его почти насильно женился на ней. Геній его притупился подъ раболпствомъ; онъ прожилъ только нсколько лтъ и умеръ отъ чахотки, отъ которой искусство доктора Гуденофа не могло вылечить его.

Въ одинъ день, когда онъ халъ съ женою въ ея великолпномъ баруш по Гэймаркету, онъ вдругъ веллъ кучеру остановиться, выпрыгнулъ изъ коляски прежде чмъ были опущены ступеньки, и его изумленная жена увидала, что онъ пожимаетъ руку бдно одтой женщины, которая проходила мимо — пожимаетъ об ея руки, и плачетъ, и размахиваетъ руками, и дёргаетъ бороду и усы — его привычка, когда онъ былъ взволнованъ. Мистриссъ Монфишэ (она была богатая мистриссъ Керрикфергусъ, прежде чмъ вышла за живописца), жена молодого мужа, выпрыгнувшаго изъ ея коляски для того, чтобы обласкать молодую женщину, проходившую по улиц, очень могла разстроиться этой демонстраціей, но она была женщина очень добрая; и когда Монфишэ, свъ опять фамильный экипажъ, разсказалъ своей жен исторію женщины, съ которой отъ только-что простился, она наплакалась вдоволь. Она велла кучеру хать прямо домой, побжала въ свои комнаты и вынесла оттуда огромный мшокъ съ разною одеждою, а буфетчикъ запыхавшись, тащилъ за нею корзину съ виномъ и пирогъ; она похала съ своимъ довольнымъ Эндрю въ переулокъ Сен-Мартенскій, гд жила бдная женщина, съ которой онъ только-что разговаривалъ.