Чтение онлайн

Богу было угодно, среди ея ужаснаго злополучія, послать ей друзей и помощь. Она страдала отъ несчастья и бдности: её малодушно бросили. Человкъ, называвшій себя Брандономъ, когда онъ нанялъ квартиру въ дом ея отца, женился на ней, привезъ её въ Лондонъ и бросилъ когда она ему надола. Она имла причину думать, что онъ назвался фальшивымъ именемъ, когда нанималъ квартиру ея отца: онъ бжалъ черезъ нсколько мсяцевъ и она никогда не узнала его настоящаго имени. Когда онъ бросилъ её, она воротилась къ своему отцу, человку слабому, который былъ женатъ на самовластной женщин, притворившейся будто она не вритъ ея браку, и выгнавшей её изъ дома. Въ отчаяніи и почти помшавшись, она воротилась съ Лондонъ, гд у ней оставались еще кое-какія вещи посл бжавшаго мужа. Онъ общалъ, оставляя её, присылать ей денегъ; но или онъ не присылалъ, или она не приняла — и въ своёмъ безумств и отчаяніи потеряла то ужасное письмо, въ которомъ они объявлялъ о своемъ побг а о томъ, что онъ былъ женатъ прежде, и что преслдовать значило погубить его, а онъ зналъ, что она никогда этого не сдлаетъ — нтъ, какъ бы жестоко не оскорбилъ онъ её.

Она осталась безъ копейки, брошеная всми — разставшись съ послдней вещицей, напоминавшей ей ея кратковременную любовь, продавъ послдніе остатки своего бднаго гардероба, одна въ огромной лондонской пустын, когда Богу было угодно послать ей помощь въ особ стараго друга, который зналъ её и даже любилъ въ боле счастливые дни. Когда самаряне явились въ этой бдной женщин, они нашли её больной и дрожавшей отъ лихорадки. Они привезли къ ней своего доктора, который никогда ни къ кому не спшитъ такъ, какъ къ бднымъ. Стоя у постели, которую окружали добрые друзья, пріхавшіе помочь ей, онъ услыхалъ ея печальную исторію, узналъ какъ она доврилась и какъ была брошена.

Отецъ ея былъ человкъ изъ низкаго класса, но видвшій лучшіе дни; а въ обращеніи бдной мистриссъ Брандонъ было столько кротости и простоты, что добрый докторъ до крайности растрогался. Она не имла большого образованія, кром того, которое даютъ иногда безмолвіе, продолжительное страданіе и уединеніе. Когда она выздоровла, ей предстояло встртить и преодолть бдность. Какъ будетъ она жить? Докторъ привязался къ ней какъ къ родной дочери. Она была опрятна, бережлива и иногда отличалась такой простой весёлостью. Цвтокъ зацвлъ, когда солнечный лучъ коснулся его. Вся ея жизнь до-сихъ-поръ леденла отъ небреженія, тиранства и мрака.

Мистеръ Монфишэ такъ часто началъ прізжать въ маленькой отвержениц, которой онъ помогъ, что я долженъ сказать, что мистриссъ Моифишэ сдлалась истерически ревнива и караулила его на лстниц, когда онъ сходилъ, завернувшись въ свой испанскій плащъ, кидалась на него и называла его чудовищемъ. Гуденофъ также, кажется, подозрвалъ Монфишэ, а Монфишэ — Гуденофа. Но докторъ клялся, что онъ никогда не имлъ другихъ чувствъ, кром чувствъ отца къ своей бдной протежэ, и никакой отецъ не могъ быть нжне. Онъ не старался вывести её изъ ея положенія въ жизни; онъ нашолъ, или она сама нашла, работу, которой она могла заниматься.

— Папа всегда говорилъ, что никто не ухаживалъ за нимъ такъ хорошо, какъ я, сказала она:- я думаю, что я могу длать это лучше всего другого, кром шитья, но я боле люблю быть полезной бднымъ больнымъ. Тогда я не думаю о себ самой, сэр.

И къ этому занятію добрый мистеръ Гуденофъ пріучилъ её. Вдова, на который отецъ мистриссъ Брандонъ женился, умерла и ея дочери не хотли держать его, отзываясь очень непочтительно о старомъ мистер Ганн, который дйствительно былъ слабоумный старикъ, и тогда Каролина поспшила на помощь къ своему старому отцу. Эта маленькая Каролина была преспособная. Она скопила нсколько денегъ. Гуденофь снабдилъ мистриссъ Брандонъ мёбелью изъ своей дачи, которая была ему не нужна. Она вздумала пускать къ себ жильцовъ. Монфишэ снялъ съ нея портретъ. Въ ней былъ свой родъ красоты, которымъ восхищались художники. Когда съ академикомъ Ридли сдлалась оспа, она ходила за нимъ и заразилась. Она не заботилась объ этомъ.

— Красоту мою это не испортитъ, говорила она.

И дйствительно, красота ея не испортилась. Болзнь очень милостиво обошлась съ ея скромнымъ личикомъ. Не знаю кто ей далъ ея прозваніе, но у ней былъ славный просторный домъ въ Торнгофской улиц, въ первомъ и во второмъ этаж жилъ художникъ; и противъ «Сестрицы» никто никогда не сказалъ дурного слова, потому-что въ комнатк нижняго этажа вчно сидлъ ея отецъ, прихлёбывая грогъ. Её мы прозвали «Сестрицей», а отца ея «капитаномъ» — это былъ лнивый, хвастливый, добрый старикъ — капитанъ не слишкомъ почтенный и очень весёлый, хотя поведеніе дтей, говорилъ онъ, разбило его сердце.

Не знаю, сколько лтъ Сестрица исполняла эту должностъ, когда Филиппъ Фирминъ занемогъ скарлатиной; она сдлалась съ нимъ передъ самыми вакаціями, когда вс мальчики разъхались домой. Такъ-какъ отецъ Филя былъ въ отсутствіи, то послали за докторомъ Гуденофомъ, а тотъ прислалъ свою сидлку. Больному сдлалось хуже до такой степени даже, что доктора Фирмина вызвали съ острова Уайта и онъ пріхалъ въ одинъ вечеръ въ Грей-Фрайярсъ — Грей-Фрайярсъ, столь безмолвный нын, столь шумный въ другое время отъ криковъ и толпы учениковъ въ саду.

Карета доктора Гуденофа стояла у дверей, когда подъхала карета доктора Фирмина.

— Каковъ мальчикъ?

— Ему было очень худо. Онъ бредилъ цлый день, болталъ и смялся какъ сумасшедшій, сказалъ слуга.

Отецъ побжалъ наверхъ.

Филь лежалъ въ большой комнат, въ которой было много пустыхъ кроватей воспитанниковъ, разъхавшихся домой. Окна отворялись на Грей-Фрайярскій сквэръ. Гуденофъ услыхалъ какъ подъхала карета его собрата и врно угадалъ, что пріхалъ отецъ Филя. Онъ вышелъ и встртилъ Фирмина въ передней.

— Голова немножко разстроилась. Теперь лучше; онъ спокоенъ.

И докторъ прошепталъ другому доктору какъ онъ лечилъ больного.

Фирминъ тихо вошолъ къ больному, возл котораго стояла Сестрица.

— Это кто? спросилъ Филь.

— Это я, милый, твой отецъ, сказалъ докторъ съ истинной нжностью въ голос.

Сестрица вдругъ обернулась и грохнулась какъ камень возл постели.

— Гнусный злодй! сказалъ Гуденофъ съ ругательствомъ и длая шагъ вперёдъ. — Это былъ ты!

— Шш! Вспомните о больномъ, докторъ Гуденофъ, сказалъ другой врачъ.

Составили вы себ имніе о вопрос казаться и быть? Я говорю о томъ, что, положимъ, вы бдны; справедливо ли съ вашей стороны казаться богатымъ? Имютъ ли люди право принимать ложный видъ? Можно ли васъ оправдать, когда вы голодаете за обдомъ для того, чтобы держать экипажъ; когда вы ведёте такое роскошное хозяйство, что не можете помочь бдному родственнику, одваете вашихъ дочерей въ дорогіе наряды, потому-что он знакомы съ двушками, родители которыхъ вдвое богаче васъ? Иногда трудно сказать гд кончается честная гордость и начинается лицемріе. Выставлять на показъ вашу бдность низко и раболпно, также гнусно, какъ нищему выпрашивать состраданіе, показывая свои язвы. Но выдавать себя за богатаго — роскошничать и мотать втрое боле за одинъ разъ, когда вы приглашаете вашихъ знакомыхъ, а остальные время глодать чорствый хлбъ и сидть при одной свч — чего достойны люди, употребляющіе такой обманъ: похвалъ или розогъ? Иногда это благородная гордость, а иногда — низкое плутовство. Когда я вижу Евгенію съ ея милыми дтьми, опрятную, весёлую, не показывающую ни малйшей тни бдности, не произносящую ни малйшей жалобы, увряющую, что Скандерфильдъ, ея мужъ, обращается съ ней хорошо и добръ сердцемъ, и опровергающую, что онъ оставляетъ её и ея малютокъ въ нужд — я восхищаюсь этой благородной ложью, уважаю чудное постоянство и терпливость, которая пренебрегаетъ состраданіемъ. Когда я сижу за столомъ бдной Іезавель, которая угощаетъ меня своей притворной добротой и своимъ жалкимъ великолпіемъ, я только сержусь на ея гостепріимство; и этотъ обдъ, гость и хозяинъ, вс вмст фальшивы.

Обденный столъ Тальбота Туисдена великъ, а гости самые почотные. Тутъ всегда два-три важные барина и почтенная вдова обдающая въ знатныхъ домахъ. Буфетчикъ предлагаетъ вамъ вина; передъ мистриссъ Туисденъ лежитъ menu du diner, и читая его, вы, пожалуй, вообразите будто вы на хорошемъ обид. А кушанья похожи на рубленую солонину. О, какъ уныло искрится это слабое шампанское! хересъ изъ трактира, бордоское кисло, портвейнъ вяжетъ ротъ! Я пробовалъ это все, говорю я вамъ. Это — поддльное вино, подложный обдъ, подложный пріёмъ, подложная весёлость между собравшимися гостями. Я чувствую, что эта женщина считаетъ котлетки, когда ихъ уносятъ со стола; можетъ быть она жадно смотритъ на ту, которую вы съ трудомъ стараетесь проглотить. Она пересчитала каждую свчку, при которой поваръ стряпалъ обдъ. Объ остаткахъ вина въ этихъ жалкихъ бутылкахъ буфетчикъ долженъ завтра дать отчотъ, если вы не принадлежите къ большому свту, Туисденъ съ женою считаютъ себя лучше васъ и серьёзно покровительствуютъ вамъ. Они думаютъ, что длаютъ вамъ честь приглашая на эти отвратительные обды, на которые они съ важностью приглашаютъ самыхъ важныхъ людей. Я право встрчалъ тамъ Уинтона — знаменитаго Уинтона — дававшаго лучшіе обды на свт (ахъ, какое занятіе для мущины!); и наблюдалъ за нимъ и примтилъ какое удивленіе овладло имъ, когда онъ отвдывалъ и отдавалъ лакею блюдо за блюдомъ, рюмку за рюмкой.