Чтение онлайн

– Когда я проходил действительную военную службу в вертолетном полку в Малино, - вспомнил он разудалую армейскую молодость, - то, будучи командированным на полгода в батальонную солдатскую прачечную, тоже поначалу столкнулся с очень серьезной проблемой.

Взводные каптерщики привозили мне мешки с пользованным бельем (простыни, наволочки, портянки, кальсоны), мы все тщательно просчитывали, а затем я доставлял груз в гоуродскую прачечную.

И вот всякий раз, когда мы с Февронией Бюстгальтервной Прищепкиной (ответственная приемщица в гоуродской прачечной) заново пересчитывали солдатские пожитки, то обнаруживалось, что портянок не 120 пар, а 128, вместо114 простыней обнаруживались 132.

Количество белья, принятое от взводных каптерщиков, никогда не совпадало с тем, что я сдавал Февроние Бюстгальтервне, но разница всегда оборачивалась выгодной для меня стороной.

Спустя два месяца службы в прачечной, я приобрел, в обмен на излишки, цветной телевизор в казарму, через четыре месяца обставил "Ленинскую комнату" дорогой классической литературой (преимущественно из произведений Маркса-Энгельса-Ленина-Солженицына-Войновича-Жванецкого) и всевозможными кодексами (чтобы защитники Родины, когда их упекут за пьянство, расчленение прапорщика и дезертирство в дисциплинарный батальон, затем переведут за распространение антисоветских анекдотов в колонию строгого режима и, в конце концов, приговорят за уклонение от мужеложства к смертной казни, твердо знали свои права), а к финишу командировки в прачечную прикупил в батальон рояль, баян и деда Голенище.

Особенно гордился я последним приобретением. Дед, бывший деревенский баянист, беспробудно квасил на втором этаже, над солдатской прачечной, в сапожной мастерской и частенько сползал ко мне поговорить за жизнь и пропустить на брудершафт литр-другой-пятый. Я к нему настолько привык, что в результате выкупил его у мастерской.

Батальонное начальство было в восторге! Народ перестал бесцельно канифолить и ходить в самоволки.

Теперь бойцы осмысленно, запоем осваивали "Капитал", "Архипелаг Гулаг", "Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина" и прочего Михал Михалыча, бренчали сапогами по роялю, скакали под баян на голове и горланили под водительством деда Голенище матерные армейские частушки.

Меня уже представили было к ефрейтору, как вдруг по наводке батальонного замполита, выходца из суперидейного рода Железного Наркома, нагрянула комиссия Министерства Оборванки.

Понятное дело, что телевизор, рояль, баян, дед Голенище (он жил под крышкой рояля), а ТАКЖЕ "Александр Исаич со товарищи" не проходили ни по каким накладным. Когда меня вызвали на комиссию, весь батальон со мной тепло попрощался, и ребята пообещали разбавлять мои дисбатовские и последующие казематовские будни посылочками с сухариками и пивными дрожжами.
– Макарыч причмокнул и прошелся ногтем по кухонным обоям. Раздался треск и на месте соприкосновения образовалась продольная расщелина, из которой вынырнул рыжий таракан. Евдокия внимала армейской саге, наматывая с макушки прядь на указательный палец. Бигуди-легионеры злобно уставились на конкурента из основного сустава.
– Но никогда не знаешь, как повернется жизнь, - постоялец припечатал хрущатого носом к стене.
– Главарь комиссии, косоглазый прыщавый подполковник, комиссованный из дивизии бомбардировщиков стратегического назначения за неоднократные пьяные ночные стратегические бомбардировки еврейских поселений арабских земель Палестины, когда я вошел в "Ленинскую комнату" и встал навытяжку, решил блеснуть перед комиссией навыками стратегического бомбометания и запустил в меня чернильницу, но я увернулся, и она угодила в портрет Министра Оборванки.

Члены комиссии крякнули, переглянулись, встали и гуськом направились к выходу. Через двадцать минут в штаб батальона позвонил генерал из Министерства, и его косоглазый подчиненный только успевал выкрикивать:

"Так точно!", "Никак нет!", "Слушаюсь!", "Виноват!", "Исправлюсь!".

Еще через двадцать минут комиссия погрузилась в автобус и укатила.

Прыщавый подполковник, как мне потом рассказал водитель автобуса (я заказал ему для деда Голенище бочонок самогонки, и он не подвел, доставил пойло через три месяца, в течение которых дед успел бросить пить и перейти на легкие наркотики в виде бубликов с маком), пытался по дороге покончить с собой.

Он проглотил кокарду от фуражки, но остался жив, так как на нервной почве его бренное тело беспрерывно колбасило и, как следствие, поносило. Больше наш батальон НИКТО не трогал, - гордо прихрюкнул в кулак Макарыч и сковырнул дохлого прусака с кончика носа.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Евдокия, тщетно пытаясь уловить связь между регулярными похоронами мужика Живила Недобитова, чайником со свистком, излишками солдатских портянок, дедом-наркоманом Голенище и прыщавым бомбозасранцем-подполковником, вдруг вспомнила о полотенце с вышивкой, предназначенном журналисту в дальнюю дорогу и отмокающем для безопакостной сушки в ванной с рыжей иранской хной.

Она вскочила и понеслась в санузел. А когда вернулась на кухню, та была пуста. Макарыч не выносил длинных сцен расставания. О нем напоминал лишь запечатанный пухлый конверт на табуретке. Надпись, выполненная тараканьей жидкостью, гласила: "Использовать в случае мирового кризиса, вызванного противостоянием праху Саддама".

Евдокия уронила полотенце на пол и осела на табурет, ощутив исходящее от конверта тепло. Ее глаза превратились в известный столичный автосервис "Капель". В нем тоже всегда царила великая грусть, так как невозможно было отремонтировать даже самую мелкую неисправность, благодаря чему "Капель" пользовалась бешеной популярностью у дебильных и сентиментальных автолюбителей.

Соленые ручейки образовали на зеленом махровом халате рельсы, на которые ей немедленно захотелось броситься. Однако припомнив обещание постояльца вернуться из командировки другим человеком и сделать ее старость безбедной, Патрикеевна сорвалась с табуретки, запрыгнула на нее и придвинула из антресолей пыльный чемодан, в котором хранился "неприкосновенный запас".

Как Вы догадались, он являл собой батарею зажигательных снарядов с жидким вышибным зарядом в виде ее возлюбленного орехового коньяка.

* * *

В троллейбусе 85 к Петру Макарычу пристала подвыпившая тетка. В левой руке она держала банку "Gin Tonic", а правой ухватилась за лацкан Макарычева пиджака, пытаясь ему доказать, что он (пиджак) принадлежит ее собутыльнику Денатурату.

– Покайся, верни пиджак!
– настаивала тетка.
– А не то заявлю на тебя Главному Санитратному Врачу, что ты ночью изнасиловал меня по моей просьбе и заразил птичьим гриппом на основе атипичной пневмонии.

Журналист, осознав, что на всю минувшую ночь твердого алиби у него нет, спустил в банку набежавшую за неделю мелочь - двадцать рублей и тридцать копеек. Деньга радостно забулькала. Тетка достала из чулка фонарик, посветила в отверстие и одобрительно захлюпала. На ближайшей остановке она лихо соскочила и метнулась к пивному ларьку.

Только от нее отделался, как чья-то тяжелая рука легла на его плечо. Это был Холерик Содомович Параноиков, знаменитый врач-психиатр, такой же невменяемый, как и все его пациенты.

Холерик не умел говорить. Он орал. Троллейбус содрогнулся, когда он прогремел.

– Здорово, паскуда Макарыч! Так ты еще жив?! А меня Глюкерик (жена Холерика Глюкерия, преподаватель Основ теории непротивления насилию в Московской Спецшколе для Детей Заместителей Министров. В этом учебном заведении во главу угла было поставлено воспитание в чиновничьих отпрысках ущербности и покорности судьбе, основанных на том, чтобы всегда находиться, как и их родители, на вторых ролях.
– Авт.) разводила, что видела тебя в полупьяном состоянии на Ленинских Горах, которые стараниями твоей антисоветской Радиорубки стали теперь Воробьевыми.

Глюкерик орала мне в задницу, когда я ставил психзащиту ее лобковым вшам, что ты валялся в кустах без ботинок и с расстегнутыми трусами, или даже вообще без них, а твою гнилую тыкву покрывала узбекская тюбетейка. При этом ты пел на туркменском языке "Интернациоанал" и предложил Глюкерику, когда она шагнула в кусты по нужде и, присев на корточки, охладила твой пыл, рюмку "Хереса".

Коньком Холерика-психиатра был психоанализ. Он считал себя непревзойденным в этой сфере. Параноиков анализировал пациента буквально со всех сторон, исследуя в том числе: его сны, мочеполовую систему, любовные связи прадедушки, гардероб тещи, частоту стрижки волос на груди и ногтей на ногах, отношение к Фоме Аквинскому, Папе Римскому, французским коммунистам, итальянскому оптическому волокну и греческим бульдозерам, часам марки "Casio" и бритвам фирмы "Fillips", шведскому грузовику "Volvo" и безалкогольному клинскому пиву, полиграфической промышленности Сенегала, Кубку Стэнли, знаменитому (покойному) северо-ирландскому футболисту и алкоголику Джорджу Бесту, немецкому линолеуму и суздальскому репейному маслу.