Чтение онлайн

После ужина, когда все легли спать, эти двое задержались у тлеющих углей для секретного разговора.

– Надобно в саму экспедицию Катаева попасть, ох как надо, Никола!

– Ума не приложу, Барбуда, как изловчиться. Положим, наш тунгус им по-всякому подойдет. А своего-то проводника они куда денут? Второй им совсем без надобности.

– От катаевского проводника избавиться надо, только тихо, без шума и греха. Подкупи проводника, напугай. На край, маленько обними.

Барбуда даже хрюкнул от удовольствия, представив объятия Николы.

– Денег дай ему. Думаю, деньгами все решится. Если надо, много дай. Пусть только сам исчезнет. Где Катаев найдет нового проводника, да так скоро? Из местных вряд ли – скоро сезон охоты и боя красной рыбы. В эту пору никто не захочет от артели отбиться. Так что твой Дженкоуль объявится в самый раз. Очень нам нужны глаза и уши в экспедиции Катаева.

Как только найдет он Золотую Землю – нам сразу доложит. Дальше мои люди начнут участки столбить, будут наготове. Семен Черный приказал в этот раз все сделать без пальбы и разборок. Совсем атаман, прости Господи, помешался. Твердит одно по одному: хочу, чтобы с этим делом все было по закону, чтобы не докопались, чтобы комар носу не подточил. В купцы, что ль, собрался?

– Вам, атаманам, виднее. Наше дело – исполнять. Хотя, конечно, Барбуда, желание странное. Уж больно это не похоже на Семена…

– Что у Семена в голове – он один знает… Но ты в точку попал: твое дело – исполнять. А тунгус твой случаем не кинет нас?

– Я его в свое время почти что спас. Так что за ним должок. А лесные люди шибко совестливые. Слышь, Барбуда, я о тебе много чего слышал. Имя у тебя чудное какое, не здешнее. Откуда такое?

Барбуда хмыкнул.

– Любопытство не порок, а метод познания, как говаривал один мой сокамерник по пересылке. Башковитый был человек, адвокат. На подлоге попался… А имечко-то прилепилось, это точно. Давняя история. Но если интересно, слушай.

Родился я на Витиме, на Тихо-Задонском прииске. Видишь, выходит, прямо на Золотой Земле. Про отца ничего не знаю, мамка не говорила и не вспоминала. Таких, как я, по приискам много было. Сезонные свадьбы игрались быстренько, а как наступала осень и начинали разъезжаться старатели и рабочие, так эти приисковые семьи рушились. И так повторялось каждый сезон.

Мать моя родом из Семипалатинска, из старой русской пограничной крепости, что стоит за Барнаулом и Бийском в казахской степи. Она тоже сирота, одна-одинешенька, как перекати-поле мыкалась по людям. Кому стирала, кому готовила, у кого с ребенком нянчилась… Все мать умела, все могла. А как подросла и выросла, открылась в ней красавица-раскрасавица.

В Семипалатинске все больше военные стоят. И вот приглянулась она одному солдатику. Он как раз службу заканчивал. Порешили жить вместе.

Солдатик-то хоть и немолод был, но, мать рассказывала, силушку имел большую. А еще гармонист отменный да певец необыкновенный. На всякий праздник штабс-капитан его к гостям выводил на показ. Он без нот, по слуху итальянские арии так пел, что аплодисменты срывал.

Мать моя для него даже не жена была, а дите любимое. Уж он за ней заботиться старался, пылинки сдувал. Как служба закончилась, решили они податься куда глаза глядят, чего им терять-то было. А глаза глядели в Сибирь. Тут же земли свободной навалом, определяйся в переселенцы и двигай. Говорили, что выделяют непаханую землю, пособие, а то еще и скотину дадут и хлеб семенной на первый сезон. А им-то что, за душой ничегошеньки. Все одно, где новую жизнь начинать. В Сибирь так в Сибирь… Сколько они добирались до места, не знаю, а только в дороге стал солдатик хворать. Может, климат ему во вред пошел, может, какая хворь прицепилась. Ну и помер он где-то у Тулуна – они там ждали, пока пересыльная партия составится, должны были за Байкал идти.

А как солдатика не стало, матери одной на кой в переселенцы определяться? Тут как раз на прииски набор случился. Вот туда она и подалась. Поехала до Качуга, дальше до Витима и Бодайбо и наконец попала на Тихоно-Задонский прииск, в хорошую семью прислугой. Хозяин семьи, инженер приисковый, звал ее помощницей, а она и была помощницей. Жене этого инженера климат ленский не сильно на пользу шел, чуть что – вся в простуде. А маменька-то молодая, сильная, да и жизнь закалила, ей все было нипочем. Так что практически весь дом на ней и держался.

И как бы судьба ее дальше сложилась, неизвестно, но появился на прииске молодой инженер-изыскатель. Он все больше по приискам ездил, все измерял что-то, оценивал, где лучше железную дорогу вести. В те годы в бодайбинской тайге уже бегали по узкоколейке паровозики, людей и грузы до приисков возили. И вот решили ее дальше строить. В свободное время изыскатель этот у нашего инженера в гостях пропадал. Чего там еще на прииске-то делать в свободное время? Только гости, картишки, кабак. А у инженера рояль был, в доме живые картинки показывали. Интересно.

Изыскатель этот, в гостях бывая, мать и заприметил. И случился у них роман. Потом инженерик отправился в Якутск, да и сгинул. Был и нету. Время пришло – я на свет, значит, появился. Маменька продолжала у здешнего инженера работать. Я рос без отца. И до поры до времени думал, что маменькин хозяин и есть отец. Тянулся к нему, обижался, когда он со своими детьми играл, а мне только безделушку какую-нибудь подсовывал. Но когда удавалось, забирался к нему на колени или на диван, где он отдыхал после работы, и тихонечко уговаривал его: побуду, побуду. Хозяин то ли в шутку, то ли в рифму, гладя свою бороду, поддакивал: «Барбуду, барбуду». Вот так и приклеилось – Барбуда.

– Чудно, чудно слышать такое.

– Да ты погоди, послушай, что в итоге сделалось.

Однажды и матери не стало. Было мне уже лет пятнадцать. У инженера и жить не оставляли, хотя, правду скажу, в память о матери и не гнали тоже. За столько-то лет хоть и не свой, но и не чужой вроде… В общем, подался я с артельщиками в Бодайбо. Это главный город всех золотоискателей, сплошь склады да конторы. То в трактире на побегушках был, то в лавке купеческой, то в портовых грузчиках. А потом совсем уж сдуру в бурлаки записался, лодки вверх по Лене таскал с грузами да пассажирами, почту против течения поднимал. Маменька моя вниз по реке спускалась, а я, значит, в обратную сторону… И вот однажды тащили мы лодку с шибко умным пассажиром. То ли геолог был, то ли еще кто. Его по-разному кликали: то господин геолог, то господин археолог. И вот он однажды услышал, как меня товарищи кличут – Барбуда, Барбуда, долго удивлялся и говорит, показывая на мою бороду: «Барбуда – это ведь значит бородатый». Получается, сам того не зная, я бороду отпустил, а она на каком-то заморском языке барбудой зовется. Чудно.

– Вот и я говорю: чудно, Барбуда.

– Ладно, давай отдыхать. Начнем завтра дела-делишки составлять. Поглядим, куда нас вывезет.

Тихо и размеренно жила сибирская тайга до тех самых пор, пока не открыли в Сибири золото. Указом 1719 года Петр I объявил «горную свободу». Теперь драгоценные металлы и редкие руды дозволялось промышлять всем желающим. Злато, серебро, медь искали повсюду, и в том числе на Ангаре, Илиме, Витиме, Лене. Благородные металлы всегда рождают легенды, предания. Порой страшные, порой фантастические. Уж где-где, а здесь, в таежной глуши на краю империи, подобных рассказов хватало. Вот легенда.

Когда земля была молода, необычайно сильные лучи солнца упали в тайгу, прошили земную твердь и не смогли выйти на поверхность. Образовался в земле солнечный запас, и родился в глинах металл, желтый, как солнце, – золото. И легло оно где самородком, а где россыпью… А дальше история, реальные факты.

Итак, служил в Иркутской провинции чиновник Бейтон – балаганский комиссар. Молва до самой столицы донесла россказни: будто узнал этот царский слуга, что у одного родового шулюнги хранятся 11 зерен, найденных в 1800 году в… птичьем зобу – в подстреленных тетеревах. По виду – медные, а ну как благородный металл! Да и со знаменитым купцом Трапезниковым, золотопромышленником, похожая история приключилась. Константин Трапезников прикатил в Жигалово меха скупать на ярмарку. И в руках у одного эвенка увидел самородок. Уговорил того открыть место находки и проводить туда. В 1843 году приказчик Трапезникова заложил Вознесенский прииск в долине реки Хомолхо, притока Жуи.